– Иди отселя, малец, цел покуда!
– Чтоб вас…
Ловко уклонившись от плети, пирожник побежал прочь, да остановившись на середине моста, с горечью плюнул в Волхов…"
"…едва не угодив в голову сидевшему в небольшой лодке гребцу – дюжему вихрастому парню. Тот, правда, на плевок внимания не обратил, приналег на весла.
– Куда везти-то, боярин?
– На Софийскую. К Козьмодемьянскому вымолу, – едва отдышавшись, вымолвил мокрый Данила Божин.
Мокрый… с подбитым глазом… да хоть живой.
Навалился парняга на весла, поплыли мимо белокаменные стены детинца, засиял отраженным солнышком седой Волхов.
– Скоро будем, боярин! Вон он, вымол-то.
– Ну Степанко, ну ползучий гад, – вовсе не чувствуя холода, ярился Божин. – Ну, подожди-и-и… достану я тебя, смерда, достану! Христом-Богом клянусь!
– Господи Иисусе Христе, и ты, святой Георгий, молю вас слезно, уповаю, упасите мужа мово, великого князя, что на московскую сторону отъехал – от мора страшного, от смертушки черной, людей упасти…
Молодая, очень красивая женщина лет двадцати пяти – тридцати, крестясь клала поклоны на сверкающие златыми окладами иконы в красном углу горницы, обставленной изящной резной мебелью – комод, письменный стол с чернильным прибором из яшмы, две лавки вдоль стен, изящное полукреслице.
На плечи красавицы, поверх длинного темно-голубого с мелкими жемчужными пуговицами платья, был накинут невесомого желтого шелка летник, расшитый золоченым узорочьем в виде волшебных цветов и деревьев, запястья украшали витые золотые браслеты с каменьями, густые золотистые волосы, словно напоенные медом и солнцем, не забраны в косы, не спрятаны под убрус – лишь стянуты тоненьким серебряным обручем, придающим лицу некую значимость и даже аскезу.
– Ах, святой Георгий, прошу, помоги… – в больших васильково-синих глазах женщины вдруг появились слезы. – И, если сможешь, сделай так, чтоб муж мой, Егор-князь, поскорей домой возвернулся.
Кто-то осторожно постучал в дверь – красавица даже бровью не повела, так и продолжала молиться, хотя прекрасно все слышала… Но, лишь покончив с важным духовным делом, обернулась, властно сверкнув очами:
– Кто?
– Язм, государыня. Раб твой вернейший – Феофан-стольник.