Тоже по три раза…
Обсказал, замялся, да не удержался, спросил:
– Лихоманка-то била тебя, господине?
– Ой, отроче, била! Не дай бог кому. А посейчас вроде и ничего – отпустило.
– А в паху, под мышками – не болело ли, не вздувалось? Скажем, дней пять-шесть назад тому?
– Так и было, – с удивленьем отозвался купец. – Именно дней пять назад. Вздулось, нарвало – а сейчас все прошло, заживилося. Ты, я смотрю, понимаешь, что ли?
– Рубаху, господине, задери, – негромко попросил Сенька. – Покажу, как да куда зелье мазать.
Больной усмехнулся:
– Надо, так сыщем. Велеть, что ль, зажечь?
– Да нехудо б.
Ох ты… Арсений закусил губу, едва только взглянул на подмышки! Явные припухлости, чуть заживленные… бубоны! Все так, как и рассказывал Амброзиус Вирт, голландец – сперва лихорадка, вздутия, нарывы, потом может быть заживление, и лихоманка спадет, кажется, вот оно, выздоровленье… ан нет! Совсем скоро – харканье, пена кровавая на губах и гибель! Коварная болезнь и неизлечимая – недаром черной смертью зовется.
Сенька и про деньги забыл, хорошо хоть купец вспомнил – пальцы послюнявив, отсчитал денежки в поспешно подставленный юным лекарем мешок.
– Сколько и договаривались. Ну, прощевай, парень. Хозяину своему поклон передай.
– Передам. Выздоравливай, господине.
Когда отрок сошел по сходням на берег, уже начинало светать, бледно-голубоватое небо над дубравою алело зарею, а кое-где, по оврагам, стелился невесомыми облаками утренний легкий туман.
– Вот ты и пойдешь, сообщишь! – выслушав парня, решил староста рядка Филофей.
Пригладил седую бороду, ухмыльнулся, глянул на отрока с хитрецою.