– Из той, первой, миски, как остынет, в малый кувшин перельешь – то отвар, – зевнув, коновал продолжал свои наставления. – Из миски щербатой – в скляночку. То – настой. А что из котелка выскребешь – то в березовый туес – зелье. Тако купчине болезному и повторишь – отвар с настоем внутрь, зельем грудину мазать. Не шибко-то и больной купец-то, Бог даст, выздоровеет. Да! Ты босиком-то на лодью не беги, надень постолы, да рубаху смени на праздничную – чай, не шпынь какой-нибудь!
– Сделаю, господине, ага.
Дождавшись, когда отвары и зелье остынут, Арсений аккуратно разлил их по кувшинчикам-туесам, да, сложив все в суму, побежал было в избу – за постолами и рубахой.
– Постой, – схватив парня за локоть, просипел Кузьма. – Сам все вынесу, а то перебудишь всех, с тебя станется. Тут вот, у крыльца, стой. Жди.
Переодевшись в праздничную – с богатой вышивкой – рубаху, Сенька сноровисто намотал на ноги онучи, завязал ремни постолов, кожаной плетеной обувки, притопнул – все ли ладно? – и, закинув на плечо суму, зашагал к калитке.
Ночка выдалась нынче светлая, звездная, серебристый свет месяца заливал луга, отчего и трава тоже казалась серебряной. Идя по знакомой тропинке, Арсений представил вдруг, будто бы это не трава, а настоящее серебро – ух, какие деньжищи! И если б эти все деньжищи, да ему – то что бы он, Сенька, тогда сделал? А перво-наперво – ушел бы от дядьки Кузьмы – злой он, да и лекарь – нехороший.