К самому вязу, жаль, подобраться не удалось – слишком уж открытая там оказалась местность – пришлось затаиться в полсотне шагов, в малиннике, спугнув обиженно зашипевшую змеюку.
– Ползи, ползи, покуда не раздавил, – опасливо отодвигаясь в сторону, прошептал парняга.
Змеюка пошипела еще для острастки, потом опустила голову, уползла.
Опонас тихонько перекрестился:
– Слава те, Господи…
…да принялся наблюдать за странной парочкой – Коростынем в простой крестьянской одежке и всадником, одетым, как средней руки боярин, служивый человек или богатый купец: синяя суконная однорядка, юфтевые сапоги, пояс.
Непростой человек, словно услыхав опонасову просьбу, снял с коня переметную суму, рассупонил и…
Молодой тать едва не подавился слюной! Блеснули, блеснули-таки монеты! А звон аж сюда, в малинник, донесся… И еще – голос, глуховатый такой, с хрипотцой:
– Вот тебе дюжина золотых за работу, господин Коростынь.
– Хитрые какие-то золотые… – старшой тать попробовал монеты на зуб… и остался вполне доволен. – А все ж неплохи.
– Это флорины, – потрепав белесую бородку, улыбнулся незнакомец, красивое, почему-то показавшееся Опонасу надменным, лицо его скривилось.
Изъяснялся всадник мудрено, да и как-то и не совсем по-русски: хоть и чисто, но слишком уж тщательно выговаривал слова:
– Вот еще серебро, как ты и просил – со своими людьми рассчитаться. Деньги московские, ордынские, новгородские…
Сверкнули серебряными чешуйками падающие в подставленные ладони монетки.
Опонас неприязненно скривился – ишь ты, кому золото – флорины и всякие там дукаты, а кому и серебришко мелкое… Не-ет, так не пойдет.
– Ну, все вроде покончили… – нетерпеливо поигрывая кистенем, шептал себе под нос молодой тать. – Уезжай же, мил человек, уезжай… а мы тут сами промеж собой разберемся."
"– Еще одно будет у меня к тебе дело, славный господин Коростынь, – взобравшись в седло, незнакомец склонился к татю. – По делу тому в Кашине, у церкви Петра и Павла, встретимся через три для, сразу после вечерни. Заработаешь – не обижу.