Я такую клятву дать готова.
Она размашисто, троекратно перекрестилась, и члены совета начали подниматься с мест. Обнажились головы, замелькали двоеперстно сложенные руки.
– А ты, Марфа? Клянешься?
– Клянусь.
Сотворила знамение и Железная.
– Ты, Ефимья?
– Клянусь, – ответила Шелковая, крестообразно обмахнувшись тонкой рукой.
Все были воодушевлены, у некоторых на глазах блестели слезы.
Настасья была довольна: ее речь затмила Марфину. Потом, рассказывая о заседании, все будут говорить, что это Григориева привела собрание к единству.
Начали выступать другие, но нового ничего не говорили, только распаляли друг друга, красовались перед Господой новгородской истовостью.
Так продолжалось, наверное, с час. Потом опять взяла слово Борецкая."
"– Не пора ли перейти от речений к делу, братья? Закон вы все знаете. Ныне в течение десяти дней должно объявить всех выдвиженцев. Хочу, не ожидая срока, прямо сейчас заявить от Неревского конца достойного мужа, лучше которого и не придумать. Дозволите?
Дождавшись, пока все умолкнут, Борецкая спокойно, уверенно продолжила:
– Помните, что мы про Псков говорили? Что для нас сейчас важнее ничего нет? И я сказала, что знаю, как со псковскими задружиться.
– Кого же это? – спросили из залы.
– Аникиту Васильевича Ананьина, вам хорошо известного. Он из вящего посаднического рода, родной сын Василия Ананьина, которого Ирод московский сгноил в темнице за верность новгородской свободе.
Говоря, Марфа смотрела не на своих сторонников (они и так были за нее), не на григориевских (эти слушали хмуро), а на неопределившихся, сидевших перед Ефимией Горшениной.
Настасья с тревогой увидела, что вся середина слушает – соглашается.
– Что, братья? Гож Аникита Ананьин? – спросил тысяцкий.
Большинство ответили: «Гож».
– Запиши его, Назар, – велел тысяцкий. – Один выдвиженец есть. Еще кого предложите, бояре и святые отцы?
Но смотрел при этом на Григориеву. Она молчала.
Получалось, что верх сегодня все же взяла Борецкая. Пришла с готовым выдвиженцем – очень сильным, что уж тут перечить.