И даже то, что мы, наконец, набрели на таких редких представителей фауны, фото которых наверняка по достоинству оценили бы, не говорило о том, что эти самые фото получатся. Я скрестила пальцы на удачу.
Данил работал, как одержимый. Стараясь не шуметь, он вставал, ложился навзничь и снова вставал. И щелкал… щелкал… щелкал…
— Мне нужна максимальная скорость затвора. Они постоянно в движении!
Я улыбнулась. Нам посчастливилось набрести на довольно большую стаю, объединяющую животных нескольких поколений. В то время, как взрослые особи отдыхали в траве, щенки, резвясь, носились по берегу озера.
Не знаю, за кем мне было интереснее наблюдать. За великолепными представителями исчезающего вида волков, или Данилом, сосредоточенным на работе.
— Дай мне длиннофокусный… — Не отрываясь от съемки, Данил пошарил рукой по мокрой траве и нетерпеливо пошевелил пальцами. Я улыбнулась, протягивая нужный объектив. Мы порядком извозились в грязи и промокли до нитки. Дождь в кои веки прекратился, но земля и подлесок, в котором мы прятались, были пропитаны влагой.
— Мне нужно больше света… но если широко открыть диафрагму, похерю глубину резкости! Черт… черт… черт! Просрать такую возможность! Теряешь форму, Птах…
Я отшатнулась. Не думаю, что Данил отдавал отчет тому, что говорил. Сейчас он был полон азарта — поймать ускользающий свет, сделать стоящий кадр! Но… он ведь назвал себя Птахом? Он ведь правда назвал себя так? Я обхватила ледяными ладонями голову и склонилась к коленям.
— Вот так… Вот так, — все же прорвались звуки, — хорошие мои, вот так! — шептал Данил в запале, щелкая затвором. А у меня в голове кружились слова, повторяемые Птахом: — Вот так… Хорошая моя, кончи для меня… Давай!
В нос ударил запах прелых листьев и мха.
Птах пропал на целый год… В это время Данил был в плену. Совпадение? Не знаю… Может быть, я просто сошла с ума, и вижу то, чего нет? Сглотнула. Дрожащими пальцами стерла влагу со щек.