Очень срочно надо!
Борис сложил руки на груди в молящем жесте. Видя, как мужик размышляет, везти нас или нет, я сказал:
— За тысячу пятьсот довезете?
Пятьсот рублей склонили чашу весов в нашу пользу.
— Прыгайте!
Водитель откинул переднее сиденье, пропуская нас назад, мы уселись и хлопнули друг друга по рукам. Повезло! Сэкономили почти час. Правда, придется отдать водиле дневной заработок обычного человека. Машинка задребезжала, затарахтела и поехала.
В полвосьмого мы были на базе. Леонид Эдуардович что-то насвистывал, меняя замок на входной двери.
Я осмотрелся, оценивая потери. Ни телевизора, ни магнитофона, ни чашек с тарелками, которые мы принесли из дома. Ни журналов, что я привез из Москвы, ни постеров на стенах, все утащили черти полосатые. Хорошо хоть маты не тронули, было бы вообще обидно.
— Даже перчатки уперли, — пожаловался Илья, сжал голову руками и принялся раскачиваться из стороны в сторону, так ему было жаль магнитофон.
Борис сел за стол, продолжил рисовать, а когда закончил, вскрикнул:
— Они забрали мои краски! И альбом. Вот су… — Он вспомнил про старшего Каретникова, который совсем рядом, и пробормотал: — Суки мрачные. — И припечатал ладонью фотороботы. — Готово.
Я взял рисунок. Точно, вот этот лысый черт нес пианино. Только я не заметил шрам, пересекающий бровь, и второй, тоже вертикальный, протянувшийся вдоль нижней губы. У брата глаз-алмаз! Уже началась профдеформация.
— Отличная работа! — Я передал рисунок Илье, испытывая горячечное возбуждение.
Получив надежду вернуть магнитофон, Илья воспрянул, ответил, заговариваясь от волнения:
— Там три бабки. А с пианино… Баба Лена! Вроде ее внучка в музыкалку собралась.
Я встал.
— Идем к ней. Надо узнать, где она надыбала тех шнырей.
Илья усмехнулся:
— Ты сам их, что ли, ловить собрался?
— Нет.
— А может, это и так они? — Мы направились к выходу, младшие потопали за нами.
— Менты приходили, «пальчики» снимали. Жэчка тоже приходила, повздыхала, поохала. Что там дальше, не знаю.