И вся обстановка наводит на мысль, что тут случилась какая-то адская жесть.
— Тебя что, — спрашиваю я, — ограбили?
— Можно и так сказать. — Джаспер уставился прямо на меня. Не знаю, в очках ли дело, или в свете, или в озлобленности, или еще в чем-то, но у него реально яркие глаза — золото на зеленом и серое на коричневом, целая палитра цветов.
Лори тем временем обнаружил какие-то изрядно помятые брюки и рубашку, и он кидает их в Джаспера.
— А где Шерри?
— Ушел.
— Разве он не идет сегодня на ужин?
— Если и идет, то не со мной.
Я аж поперхнулся.
— Мужик, такими словами не ругаются.
— Какими — «колониальная»? А как еще назвать янки с манией величия?
— Нет, другим… Это мизогиния чистой воды, поскольку, ну… — Пытаюсь вспомнить что говорила мама: — «…в женских гениталиях нет ничего изначально неприятного, угрожающего или оскорбительного».
У Джаспера глумливые брови. Очень тонкие и изогнутые, как будто специально сделанные, чтобы гнобить тебя.
— Да ты видел ли ее хоть раз, мой маленький эроменос? Пилотку.
Он меня так взбесил, что отвечаю, даже не задумываясь:
— Ага, мамину.
О, блин. Добро пожаловать в Молчание, население: все.
— Ну, не вживую, — поспешно добавляю я, — но мама ее часто рисует. Она художник.
По правде говоря, меня не слишком радует, что полмира видело… ну, вы поняли… моей матери, в самых детальных подробностях и в различных стадиях… jouissance, если брать мамин же термин, но это ж ее… ну, вы поняли… так что, наверное, она имеет право.
Джаспер опять на меня уставился. Кажется, он только что догадался, кто на самом деле моя мама.
Вот поэтому мне так нравится Лори — он во всем, что касается искусства, совершенно неокультуренный. И приходит на помощь, даже не зная, что меня надо спасать — бросает в Джаспера остатками одежды и настаивает, чтобы тот приводил себя в порядок, тем же самым голосом, каким выговаривает мне, когда я неприлично себя веду.
Зуб даю, Джаспера это тоже возбуждает. И он и правда начинает натягивать брюки и рубашку, пусть и сикось-накось и через задницу.