А потом он воскликнул:
— Охренеть, это что, АГА[4]?
— А? — Я рассеянно посмотрел на сладко спящего чугунного бегемота, что со стороны наверняка выглядело абсурдно — можно подумать, я не знаю обстановку в собственной кухне. — А, да.
Завороженный, возможно, «классическим дизайном, выдающимся качеством», он прошел в комнату — осторожно, как жеребенок — и, проводив глазами плиту, подошел наконец к стиральной машине. Взялся за низ футболки, потянул вверх. И замер.
— Ты же не будешь смотреть, да?
— Господи. Извини.
Я отвернулся. Перед глазами стояла полоска бледной кожи, как будто я увидел ее во вспышке фотокамеры. Затем послышался шорох ткани, скрип молнии и, наконец, щелчок дверцы и гудение стиральной машины. Развернувшись, я обнаружил его покрытым от талии вниз до самых щиколоток полотенцем, а вверх до шеи – мурашками, сжавшимся и дрожащим.
— М-мать вашу, холодно-то как.
Он метнулся к АГе, сверкнув поджарым бедром, ненадолго промелькнувшим в разрезе его самодельной тоги.
На его груди, шее и плечах до сих пор поблескивали капли дождя.
— Может, хватит уже пялиться? Я и сам знаю, что гордиться тут особо нечем, но что есть.
— Извини, — а что мне еще оставалось ответить? «Ты такой красивый. Пожалуйста, дай мне… пожалуйста…» Когда он стоит почти раздетый в доме у чужого человека? — Насколько я помню, крутить она будет около часа. Не хочешь пока выпить чего-нибудь теплого? Или, может, еще одно полотенце? Переодеться во что-то?
Боже мой, почему мне раньше этого в голову не пришло?
— Я тебе одолжу что-нибудь.
— Да, было бы неплохо. Мне главное высохнуть и согреться.
Капля воды, серебристо блеснув в приглушенном свете, медленно сползла с его вихра, повисла на секунду и упала на шею. Он вздрогнул, и она расщепилась на бесконечные, мельчайшие потоки, заструившиеся по его коже.
— Может, ванну примешь? — предложил я. — Если хочешь.
Он переступил с ноги на ногу:
— Не напрягайся. Я знаю, что тебе стыдно и все такое, но это уже чересчур.