Что тут поделать?
— Нет, в еду-то она верит, а вот во время — нет.
— Что, прости?
У него такое лицо, что просто не могу удержаться от смеха.
— Она не страждущая раба Времени. — Он по-прежнему ноль эмоций. Я часто с таким сталкиваюсь, когда пытаюсь объяснить про маму. — Из Бодлера?
Полный ноль.
Вздыхаю и грызу последний ломтик бекона. Вкуснющий — солененький и ароматный, с очень легкой копченой ноткой, которая дает вкусу глубину.
— Она верит, что делать что-то надо, когда тебе хочется, иначе ты превращаешься в хронологический механизм и все такое.
Он садится прямее, отчего одеяло сползает еще больше, и я на секунду отвлекаюсь на… боже мой… да на все. Соски, и волосы, и тугие валики мышц. Он такой мужественный, и вообще, я б его так и съел, и…
Вашу мать, он же говорит что-то.
— И она просто бросила тебя на произвол судьбы?
— Да ты что, нет.
— Извини, конечно, но по описанию мама у тебя какая-то чокнутая.
— Эй! — Никому не позволено звать маму чокнутой, кроме меня. — Она гений. — На этом месте его лицо обретает второе не менее знакомое мне выражение. — И да, я в курсе, что со стороны гения от чокнутого, наверное, сложно отличить.
Вот поэтому я и не люблю о нас рассказывать. Люди вечно неправильно понимают. Что доводят тебя вовсе не горячие кружки, а то, что ты всю жизнь на втором месте. Не, вы не подумайте, мама меня любит. Больше, чем кого-либо еще в мире. Я в этом ни разу не сомневался. Но есть у нее и кое-что другое — вечно гаснущее пламя вдохновения.
Вот тут она и танцует.
Не ради обыденных вещей, типа яичницы, или отметок в школе, или надежд других людей. И я все понимаю.
— Невероятно вкусно, спасибо, — нарушает молчание Лори.
— Ну да, ничего так. — У меня внутри все почти скачет от удовольствия. Я так люблю, когда другим нравится моя еда, что самому стыдно и неловко.