— О боже, — его голос перехватывает от желания и благодарности.
И это я его до такого довел.
Ему хватает только пары толчков, и, честно говоря, слава богу, потому что ну да, не скрою — больновато. Но его пальцы находят мои, и мы переплетаемся, и так он и приходит к финишу. Руки хватаются за мои, тело крепко прижато к моему, открытый рот осыпает сдавленными стонами шею мне у затылка.
Он кончает, выдыхая мое имя.
И я серьезно начинаю тащиться от того, как Лори его произносит. Как будто это уже не обычный я, а другой, улучшенный Тоби.
Его Тоби.
Не представляю, как у него получается — та же магия, из-за которой он такой огонь в постели, наверное, — но он выходит из меня осторожно и аккуратно. Я слышу шлепок снятого презерватива, после чего Лори падает на спину рядом со мной.
Какое-то время мы не двигаемся.
У меня засыхает смазка в странных местах. И сказать, что я лежу на мокром, значит серьезно приуменьшить бескрайний океан спермы, что он умудрился из меня вытрахать.
— Jouissance[7], — думаю я.
Нашел, блин, о чем вспомнить в такой момент. Потому что это название самой известной картины моей мамы. Которую я терпеть ненавижу, и о которой очень-очень не хочу сейчас думать. Беее.
— Все хорошо? — спрашивает Лори.
Как узнал? Я же до сих пор лежу лицом в матрас.
— Ага, — киваю я в простынь.
— Спасибо.
Он нежно убирает мне со лба пару намокших от пота прядей, я не могу унять дрожь. А потом, видимо, отключаюсь.
Я просыпаюсь чистым, укутанным и в кольце его рук.
— Э, извини. Я, кажется, уснул.
— Ничего страшного. — Он улыбается и возвращается ко мне, какая-то его часть, по крайней мере.
Не знаю с чего — и это после того, как недавно лежал тут каком кверху — но мне становится несколько неловко.
Очередной его секрет, похоже. Насколько он невероятно добрый за своим строгим ртом и холодными глазами. Со мной, по-моему, за всю жизнь никто не был так добр. И не делал столько, чтобы я смог почувствовать себя особенным.
И я внезапно понимаю, что у меня появились новые фантазии, помимо грязных извращенских.