И Элика в красивом народном платье с обилием ручной вышивки.
Неожиданно меня чуть на слезу не пробило. Куда-то вдруг улетучилась злость на кузнеца за его подставу с армией. Оказывается, и в этом мире есть у меня близкие люди, которые за меня переживают и мной гордятся. Расчувствовавшись, я спросил с ходу.
– А кто дома остался, кроме старого деда?
– Молотобойца я нанял, – ответил мне кузнец. – Не беспокойся, Савва, он за всем присмотрит. А у нас у всех праздник – ты присягу принял, так что не мог я никого из семьи обделить.
Увольнение прошло как в угаре. Все что пожелаю, было к моим услугам, кроме как оставить меня наедине с Эликой. Тут или кузнец, или его жена, или кто-либо из их малолетних шалопаев обязательно крутились рядом. Сторожили у девушки то, чего уже нет.
Ужинали всей семьей на главной улице в самом настоящем ресторане под названием «У графского колодца». Солидный высокий зал с белеными стенами и потемневшими от времени деревянными балками. Газовые светильники полированной бронзы с зеркалами для усиления света часто развешены по стенам вперемешку с картинами неплохой кисти.
Кузнец здесь столик заранее заказал, иначе бы мы сюда не попали – аншлаг полный. В основном семьи с добровольцами в увольнении.
Подпивший кузнец требовал, чтобы я называл его не иначе как дядей Оле и все рассказывал нам, как он сам в свое время отслужил до реформы десять лет кузнецом в обозе бригады конной артиллерии, где каждую пушку таскали разом по восемь стерхов цугом, как карету какого-нибудь барона. И все давал советы как мне служить, которые, впрочем, не поднимались выше вечной солдатской мудрости о том, что надо всегда быть подальше от начальства и поближе к кухне.
Да я и сам не мог наговориться после месяца добровольной исихии, когда я, зажав собственное естество в тиски, изображал недалекого молчаливого горца, потому как жутко боялся проколоться на оговорках.