Меня никто ни о чем не спрашивал, обращались к Соверену, дотошно узнавали, что у меня болит, и как именно болит, точно глупым растяжением оконфузился глава семьи, а не девушка на диване. В общем, меня заставили изображать глухонемую нимфу, умеющую разве что хлопать глазами. Подозреваю, что последнее делать тоже не полагалось, но от возмущения у меня начался нервный тик.
Соверен ошибся в предположении: лекарь прикасался к моей лодыжке с такой осторожностью, словно я умудрилась сломать ногу в трех местах. Но вдруг как нажал — истязатель паршивый — что у меня от боли чуть глаза на лоб не полезли, и спросил у Гарда ласковым голосом:
— Хорошо?
— Плохо, — скривилась я.
Знахарь посмотрел на меня как на умалишенную, камердинер, с каменной миной наблюдавший за экзекуцией, как на грешницу, а Гард недоуменно изогнул брови, мол, чего ты кочевряжишься? Мы тут мужским коллективом рассуждаем, больно тебе или нет, а ты истеришь, неблагодарная женщина.
Конечно, это я сама додумала, а он, может, с многозначительной миной пытался намекнуть, что нимфам следовало помалкивать и благодарно принимать причинение добра.
— Господин лекарь, извините за дерзость, но если хотите узнать, где больно ему, — я ткнула пальцем в сторону Гарда, — то и щупайте его ноги!
Врачеватель недоуменно глянул на Соверена.
— Лечите, — дал добро тот.
Всегда восхищалась людьми, обладающими избирательным слухом, а он, похоже, являлся мастером в этом полезном во всех отношениях умении.
— Расслабьтесь и получайте удовольствие, — приказал врачеватель.
Ага! Разбежалась и кинулась получать удовольствие! Я на диване-то лежала, как на раскаленной сковороде. Хотя следовало признать, что мой потертый диванчик-старичок, стоявший в крошечной гостиной, в удобстве явно проигрывал.
В зрачках лекаря вспыхнул серебристый контур, а на виске начал проявляться сложный орнамент золотого цвета. Закрутилась тонкая линия, прочертились крепко сцепленные знаки.
От ладоней, прижатых к моей ноге, заструился тусклый свет. Казалось бы, кожу должно было жечь, но в лодыжку будто втыкали маленькие ледяные иголочки. Минута, и от растяжения не осталось ни следа.
Зрачки врачевателя погасли, рисунки исчезли.
— Вот и все, дорогая госпожа.