— Она дает мне еще ложку бульона, но я отворачиваюсь и тихонько переползаю к ней, чтобы положить голову на колени. Мама гладит меня по волосам, и внутри меня созревает новая порция тихих горьких слез. — Не сразу, но станет легче.
— Можно я усну, а ты разбудишь меня, когда уже будет легче?
Она вздыхает и плотнее накрывает пледом мои дрожащие плечи.
Глава восемьдесят восьмая: Сумасшедшая
Я провожу в добровольном затворничестве несколько недель.
Ни с кем не разговариваю. Никому не пишу.
Пытаюсь читать, но это все равно что ковырять свежую рану — какую бы проклятую книжку я не взяла, даже триллер про маньяка, там все равно есть любовь. И хэппи-энд в конце. Счастливый конец есть даже в книгах, где в конце все умирают, но только не в истории моей жизни.
И мне даже некого в этом винить, потому что во всем случившемся виновата только я.
Когда, наконец, беру себя в руки, одеваюсь и вожусь в коридоре, пытаясь найти свои любимые кеды, на глаза попадается записка на тумбе, «прижатая» ключом-брелоком от машины.
От машины.
В записке каллиграфическим маминым почерком написано, что ключи привез какой-то мужчина, сказал, что машину оставил на охраняемой стоянке.
Мама так хорошо завуалировала этим «кем-то» водителя Бармаглота.
Я перекладываю ключи из ладони в ладонь и делаю громадное усилие, чтобы не расклеиться снова.
Сейчас кажется, что это было в прошлой жизни.
Если я буду ездить на этой машине — это будет нормально?
Не помню в каком фильме, но герой сказал что-то вроде, что ему хочется есть ту же еду, которую ела героиня, потому что тогда кажется, будто они ели это вместе, как парочка.
Если я буду ездить на машине, которую подарил Марик — будет считаться, что мы все еще хотя бы как-то, но не разорвали нашу связь?
Мне нужно поехать в кондитерскую, потому что человек — женщина, по голосу — на которого Бармаглот переложил свою часть «вклада» в проект, уже оборвала мне телефон, пытаясь выйти на связь и заставить меня встретиться.
Машина, ярко-желтый «Рендж Ровер», сразу бросается в глаза среди обычных серых и черных машины. Марк громко смеялся, когда я сразу сказала, что не буду ездить на черном гробу, и что если он не согласен на перекраску в желтый, я сделаю это сама — гуашью из магазина школьных товаров."
"Он сказал, что хрен мне, а не желтый гроб.