— Поэтому, раз уж у нас есть некоторое прошлое, — выразительный изгиб брови, — формат… ммм… свободных отношений подойдет нам обоим. Я тебя обеспечиваю, выполняю все хотелки и девичьи радости. Взамен ты не ебешь мне мозг разговорами об отношениях, забываешь о том, чтобы в одном предложении сочетать слова «Миллер» и «замуж», и всегда гостеприимно раздвигаешь ноги, когда я звоню и говорю, что собираюсь приехать. И, конечно, держишь язык за зубами: никаких совместных фото в инстаграм, никаких совместных официальных выходов «в свет».
Он предлагает мне быть его любовницей?
Подавляю икоту и желание отхлестать эту наглую рожу многострадальными ирисами.
— Или, Зай, — Бармаглот перестает улыбаться, и в его голосе появляются те нотки, после которых я всегда знала — шутки кончились, и лучше не торговаться, — забудь обо мне.
Наверное, не было такой недели, чтобы мне не снился сон на тему нашей встречи. И там всегда были, конечно же, сначала горячие ссоры, потом — громкие выяснения отношений, потом — страстный примирительный секс, а потом Бармаглот взваливал меня, размякшую и обессиленную, себе на плечо и тащил в свою пещеру.
Часто в разных декорациях, но сценарий был примерно один и тот же.
Сегодняшний день показал, что фантазии, как правило, настолько же далеки от реальности, насколько и земля от луны.
Потому что сначала мы просто поговорили о какой-то, прости господи, херне.
Потом Марик меня жестко отымел, чтобы показать, что хрен мне — а не снова дергать злющего мужика за Фаберже.
И вот теперь — договор: холодный, взвешенный, как будто я — одна из его «одноразовых салфеток».
Несколько долгих секунд я просто смотрю на него и пытаюсь поймать хотя бы намек на то, что это просто очень-очень злая шутка.
Но нет, я слишком хорошо знаю этого мужика, чтобы не понимать — шутки кончились.
И почему-то именно вот это, именно сейчас, унижает куда сильнее чем то, что случилось полчаса назад в магазине.
— То есть, Марк Игоревич, вы предлагаете мне быть вашей… игрушечкой? — Я нарочно не говорю «любовница», потому что любовницей я уже была, и что бы мы оба себе ни говорили — мы были по-настоящему, без договоров.