По той дурной глупости, которая торчит в головах всех милых хороших девочек, мечтающих о рычащих брутальных мужиках и принимающих простую похоть за настоящую страсть, а заботу — за любовь. Ты заботился обо всех своих «Заях»: каждой снимал квартиру. Дарил шмотки, давал деньги. Рестораны, меха, кольца с брюликами под елку для бабы, которую ты знаешь несколько месяцев — ты всегда был щедрым мужиком. Это твое «прости, Зай, но я не разведусь и могу предложить тебе только это». Вернее, теперь уже — не женюсь?
Миллер прикрывает глаза всего на секунду, но мне этого достаточно, чтобы пересилить себя, подойти к нему уже без страха и даже без дрожащих коленей.
Кладу руку ему на плечо.
Прижимаюсь губами к его колючей щеке.
Слезы градом, но они уже не душат.
Мне почти легко.
Знакомое покалывание любимых колючек на тонкой коже немного обветренных губ.
Бармаглот даже не пытается повернуть голову в мою сторону.
Не предпринимает попыток дотронуться.
— Спасибо, что вы у меня были, Марк Игоревич, — искренне благодарю я.
И сейчас это намного больше, чем все те «люблю», которые я сказала раньше.
Глава сто восьмая: Сумасшедшая
Я знаю, что на этот раз он не будет меня останавливать.
Не скажет ни единого слова. Не протянет руку. Не посмотрит вслед.
Маленькой мечтательной Алисе очень хочется, чтобы этот уютный мир Самообмана, к которому она так привыкла, не рассыпался как карточный домик. Но он все равно ломается. С каждым шагом вперед — мост позади сгорает.
Это — правильно.
Но все, что правильно, почти всегда причиняет боль.
Я возвращаюсь в номер уже без намека на туман в голове. Только странно легко. Даже трясу руками, чтобы убедиться, что на них теперь нет невидимых цепей, которые я сама же на себя и одела.
Сажусь за ноутбук и заказываю билет на самолет.
Собираю вещи.
Бережно упаковываю все свои воспоминания об этом странном отдыхе длинною всего в два дня, а как будто — в целую полярную ночь.
Когда-нибудь, когда у меня будет другая жизнь, я обязательно вернусь в эти горы, вдохну морозный воздух и подумаю, что я просто пыталась жить.
Я даже не сплю — не хочется.
Успокаиваю себя тем, что пока доберусь до самолета, вымотаюсь настолько, что по крайней мере усну в полете и, если вдруг мы разобьемся, какой-то спасатель найдет меня с безмятежным лицом. Ну, или то, что от меня останется.
В восемь раздается стук в дверь.