Прикрываться справедливостью тоже. Наум прекрасно знал, на что давить. Мое главное желание – чтобы все были живы и здоровы. Очень женское. Трусливое. Но такая уж я уродилась. Мне не понять чужих амбиций, я могу их только принять.
Или нет.
Когда думаю, что Айдар готов пожертвовать Бекиром ради своих – трясет. Когда думаю, что Бекир сам виноват, что вляпался – тоже.
Выхожу из такси с еще более тяжелой головой, чем садилась. На плечах такой груз, что давит к земле. Делая каждый шаг – превозмогаю.
Я не готова принимать большие решения, это правда.
Повторяю это про себя раз за разом, проходя от калитки до порога. Ступаю по лестнице тяжелым шагом. Звоню в дверь, потому что все равно чувствую себя здесь гостьей, но потом сама же открываю, не дожидаясь ответа.
Захожу в отчий дом и почти сразу замираю, холодея. Мне кажется, что слышу плач. Молюсь Аллаху, чтобы именно казалось.
Делаю несколько энергичных шагов, смотрю сначала на кухню, потом в гостиную.
Мама сидит за обеденным столом, ее локти вжаты в столешницу, голова лежит на ладонях. Она снова плачет, качает головой, захлебывается.
Подхожу к ней, сжимаю кисти, разворачиваю к себе и приседаю.
– Что случилось, мам? Где папа? Почему ты плачешь, ну мам? – Мне тошно от того, что произношу с легкой претензией.
– К Бекиру поехал, кызым. Снова к Бекиру… Когда это закончится, Аллах? Ну когда?! – Мама несдержанно взывает к небу. Меня в центр груди больно колет ревность.
– Зачем? Нам же сказали, что каждый день ездить нет смысла…
Мои слова не успокаивают, а провоцируют на слезы сильнее.
Мама так и смотрит вверх.
– Мам… – Я окликаю, дергает руки. Встает и отходит от меня в угол комнаты.
Я остаюсь сидеть на корточках. Мне кажется, что если мама вот сейчас по новому кругу зайдет в рассказ о безгрешности брата – не выдержу, сорвусь и выскажу.
Она поворачивает голову. Я вижу, как сжимает губы и как раздуваются ноздри. Как будто злится. Как будто на меня. И справиться с эмоциями не может. Всхлипывает, зажимает рот рукой и качает головой.