— Чтобы я пошел гулять по Елисейским полям, успел на экскурсию в Лувр и снял квартиру с видом на Эйфелеву башню? Нет, Пчелка, у нас так не работает.
Я качаю головой, хотя он этого не видит.
— Пчелка, а ведь мы с тобой миллион лет вот так не разговаривали…
— Эй, Григорьев, у тебя голос там размяк? Это допустимый уровень собранности перед международным рейсом?
— Я еще на эскалаторе, так что все в рамках нормы, — нарочно говорит как будто начитывает рапорт.
Но я понимаю, о чем он.
Раньше мы могли часами напролет разговаривать о будущем — его, моем, нашем.
Мы были не просто влюбленными и молодыми, но еще и лучшими друзьями.
— Чистого неба, капитан Григорьев!
— Ты единственная, кто помнит, Пчелка.
Пилотам нельзя желать удачи — я правда помню. Когда-то, в другой жизни, пожелала ему удачи перед самым первым важным рейсом. Сашка меня тут же отчитал, очень строго."
"Вечером, когда я с наслаждением валяюсь с книгой, впервые за последние дни чувствую что-то вроде расслабления, он присылает сообщение с припиской: «Какой-то такой экспириенс, Пчелка…».
Я подвисаю, потому что не могу придумать внятный ответ.
Сохраняю фото в галерее.
И убираю телефон.
Глава двенадцатая
В конце ноября выпадает первый снег.
И как-то сразу так много, что мне приходится буквально на ходу «переобувать» мою «Медузу».
В сервисном центре «элианов» на удивление многолюдно и хоть я точно знаю, что Дубровского здесь быть не может, его рослая фигура и голова «над облаками» все равно постоянно мне чудится. Я дала себе обещание не думать о нем и не вспоминать нарочно и могу даже очень собой гордится, потому что до сегодняшнего дня успешно реализовала этот запрет. Но все здесь напоминает о нем почти так же сильно, как и кабинка проклятого лифта в подъезде моего дома, куда я до сих пор так и не решилась сесть.
Мою малышку парни переобувают в зимнюю резину практически молниеносно. Заодно делают небольшую диагностику в рамках «бонусов» для постоянных клиентов, которые занимаются обслуживанием авто в сертифицированных центрах.