Они что-то кричали ему, указывая стволами винтовок, возможно, требовали выйти: славянский язык звучал певуче и завораживал слух.
– Я еду к Радмиру Бушичу! – сказал он, приоткрыв дверцу. – К Радмиру Бушичу из Святок! У него родился внук Густав! Вы меня понимаете?
Произошло странное – они опустили автоматы, заговорили между собой и через минуту освободили дорогу. Один из сербов – широколицый и черноусый, приблизился к джипу и сказал на чистом английском:
– Старый Бушич живет в белом каменном доме возле большого камня.
– Возле большого камня? – переспросил Дениз.
– Да, по левой стороне улицы стоит высокий камень, обнесенный оградой.
– Спасибо! – Он включил передачу. – Я найду!
Джейсон въехал в селение и увидел камень и дом одновременно: они стояли напротив друг друга – угловатый кусок скалы с ровной площадкой на вершине и сторонами с отрицательным уклоном и двухэтажный, из пиленого известняка особняк под зеленой медной крышей. Он остановил машину и подошел к железной калитке между двух каменных резных столбов.
И когда на крыльце появился старик с длинными седыми волосами, связанными в пучок, в овчинном кожухе, наброшенном на плечи, Джейсон вдруг спохватился, впервые осознав, что не знает ни одного славянского языка и всего несколько слов по-русски, оставшихся в памяти с детства: хлеб, вечерний звон, цветы и вода. Этого было слишком мало, чтобы беседовать со старым сербом…
И другая мысль – как это делал Густав Кальт? – обескуражила его еще больше.
Старик приблизился к калитке и что-то спросил, по тону было похоже на то, как спрашивали люди на дороге. Джейсон стал изъясняться знаками, сопровождая их словами, будто разговаривал с вождем какого-нибудь африканского племени.
– Я – Джейсон Дениз. Ты – старый серб Радмир Бушич. Я приехал поговорить. Мой медик Густав Кальт принимал роды у твоей дочери.
Старик слушал его с холодным вниманием, и молодые, пристальные глаза будто ощупывали лицо Джейсона.
– У меня очень мало времени. Я уезжаю сегодня в Соединенные Штаты, – продолжал он, разочаровываясь все больше и негодуя на свою безалаберность. – А так хотелось поговорить! Мой батальон охранял разделительную зону. Гору Сатву. Понимаешь? Я могу сейчас уехать и больше никогда не вернуться в Боснию.