И никогда не узнаю, правда ли, что на Сатве жил… Иисус Христос?
Радмир открыл калитку и дал понять, что можно войти во двор, аккуратно разлинованный строчками голых розовых кустов. Он сел на скамейку под деревянным навесом возле крыльца и закутался в полушубок, сшитый мехом наружу. Джейсону ничего не оставалось, как присесть рядом.
– Весьма сожалею, – уже без знаков, больше для себя, проговорил он. – Не знаю ни одного языка, кроме английского. Я солдат и привык разговаривать на языке оружия… Как бы объяснить, чтобы ты понял… Мысль о Христе мне не дает покоя.
Он осекся, почувствовав бесполезность своих слов: старик сидел как сфинкс и разве что смотрел пристально из-под широких лохматых бровей, чуть прикрывающих глубоко посаженные глаза. Джейсон достал сигареты: можно покурить и возвращаться назад.
На миг возникла мысль сейчас же вернуться на дорогу, где его останавливали, и попросить черноусого серба побыть переводчиком, однако Джейсон тут же и отказался от такой идеи, как нереальной. Во-первых, ехать за ним – уйдет много времени, во-вторых, не хотелось доверять свои сокровенные вопросы кому-то третьему. Под неотступным взглядом старого серба он почти докурил сигарету, когда внезапно услышал голос медика Кальта:
– Я знал, что ты придешь сюда, Джейсон.
"Густав стоял на ступенях крыльца, опершись рукой на каменный вазон с облетевшими зимними розами, напоминающими сейчас колючую проволоку.
– Теперь я кое-что понимаю, – проговорил Дениз, вставая.
– Нет, ты еще ничего не понимаешь, – с фамильярной жесткостью отозвался медик, однако это сейчас не покоробило командира.
– По крайней мере я знаю, куда ты исчез из расположения батальона, – согласился он, – и знаю, что тебя миновала участь капрала Флейшера.
– Хочешь говорить о Христе, но не имеешь времени? – холодно усмехнулся Кальт.
– Меня отстранили от службы, – признался Джейсон, – через три часа я улетаю домой…
– Мне это известно.
– Я нашел твою записку на медицинском бланке и растолковал ее как предложение… или приглашение к разговору.
– Правильно растолковал.