Они жили в бараках на Прямой улице, за границей померия, вместе с другими государственными рабами. В отличие от прочих обитателей этих бараков, палачи пересекали померий и входили в город только в тех случаях, когда требовалось кого-то казнить. Своими ручищами они ломали шею осужденным. Их обязанности обычно ограничивались только иноземцами. Как правило, это случалось один-два раза в год, во время триумфального парада. Уже очень давно они не ломали шею римлянам. Разумеется, Сулла убил много римлян, но никогда это не делалось официально в Туллианской темнице.
К счастью, расположение камеры для казни не позволяло первым рядам толпы быть свидетелями происходящего, а к тому времени, как Цицерон собрал всех пятерых обреченных и выставил между ними и народом стену ликторов и солдат гарнизона, вообще мало что можно было увидеть.
Когда Цицерон поднялся на несколько ступенек и встал у двери, ему в нос ударила страшная вонь.
На все ушло несколько минут. Один из палачей появился в двери и кивнул старшему консулу. «Теперь я могу уйти», – подумал Цицерон и направился к ростре, следуя за своими ликторами.
С ростры он посмотрел на толпу, такую огромную, что ей, казалось, конца не будет, и облизал пересохшие губы. Он находился на территории померия, в священных границах Рима, а значит, в своем официальном объявлении не мог произнести слово «мертвы».
Но чем же заменить слово «мертвы»? Помолчав некоторое время, Цицерон широко раскинул руки и выкрикнул:
– Vivere! Они отжили!
Вот так. Прошедшее время. Свершилось. Конец.
Никто не проронил ни слова. Никто не засвистел. Цицерон спустился с ростры и пошел в направлении к Палатину, а толпа хлынула к Эсквилину, в Субуру, к Виминалу.