Он – глупый, ограниченный, фанатичный и невероятно самодовольный человечек. И его совершенно не касается, что я делаю со своей жизнью. И к тебе он не имеет никакого отношения.
– Я не знал, что ты так его ненавидишь, – произнес Брут, отнимая руки от лица и глядя на Сервилию. – Мама, ты оставила ему шрамы на всю жизнь! На всю жизнь!
– Вот и хорошо! – отозвалась она, искренне радуясь этому.
Потом вдруг пристально посмотрела на сына и поморщилась. Из-за прыщей он не мог бриться и потому вынужден был носить очень короткую черную бороду.
– Пожалуйста, Брут, вытри лицо и высморкайся. Когда Катон разносит тебя в пух и прах, я не соглашаюсь с ним, но, право, иногда ты меня очень разочаровываешь.
– Знаю, – прошептал он. – Я знаю.
– Ладно, – бодро сказала она, поднялась и встала позади него, обняв его за плечи.
Ее рука жгла, как раскаленный свинец, но Брут не посмел сбросить ее. Он чуть выпрямился:
– Можно я пойду, мама?
– Да, при условии, что ты понял мое положение.
– Я понимаю его, мама.
– Как я поступаю – это мое дело, Брут, и я не собираюсь извиняться перед тобой за мои отношения с Цезарем.
Вдруг Брута осенило.
– Терция! – ахнул он. – Терция – дочь Цезаря, а не Силана! Она похожа на Юлию.
Сервилия посмотрела на сына с восхищением:
– Какой ты проницательный, Брут. Да, Терция – дочь Цезаря.
– И Силан знает.
– С самого начала.
– Бедный Силан!
– Не трать жалость на недостойных.
Маленькая искорка храбрости вспыхнула в груди Брута.
– А Цезарь… ты любишь его? – спросил он.
– Больше, чем кого-либо на свете. После тебя.
– О бедный Цезарь! – воскликнул Брут и быстро ушел, прежде чем она успела сказать хоть что-то.
Сердце его сильно билось от страха за свою безрассудную смелость – он пожалел Цезаря.
Силан позаботился о том, чтобы этот единственный ребенок Сервилии мужского пола имел большие и удобные комнаты с приятным видом на перистиль. Сюда Брут и убежал. Но не надолго.