– Добродетельность моей матери – вне всяких сомнений, и эта связь ничего не меняет! – резко сказал Брут, как бы защищаясь.
– Конечно не меняет. Мой отец – единственный любовник твоей матери. Сервилия – не Палла или Семпрония Тудитана.
– О Юлия, хорошо, что ты всегда все понимаешь!
– Их легко понять, Брут. Моего отца нельзя смешивать с другими людьми. Так же как твоя мать – особенная среди женщин. – Юлия пожала плечами. – Кто знает? Вероятно, их отношения были неизбежны, если учесть, какие они люди.
– У нас с тобой есть общая сводная сестра, – вдруг сказал Брут.
Юлия замерла, ахнула, а потом весело засмеялась:
– О-о, у меня есть сестра! Как хорошо!
– Не надо, Юлия, пожалуйста, не надо! Никто из нас никогда не признает это, даже в наших семьях.
Ее улыбка дрогнула и погасла.
– Да, конечно, ты прав, Брут. – В глазах ее что-то блеснуло, но она сдержала слезы. – Я не должна ей говорить. Но все равно… – Она повеселела. – Я-то знаю!
– Хотя она похожа на тебя, Юлия, но по характеру вы совершенно разные.
– Ерунда! Как это можно определить – в четыре года?
– Легко, – мрачно возразил Брут. – Она будет помолвлена с Гаем Кассием, потому что его мать и моя мать сравнили наши гороскопы. Наши жизни тесно связаны. Очевидно, через Терцию.
– И Кассий никогда не должен узнать тайны.
Брут насмешливо фыркнул:
– Опомнись, Юлия! Ты думаешь, никто ему не скажет? Хотя для него это не может иметь значения. Кровь Цезаря лучше крови Силана.
«Ага, – подумала Юлия, – вот теперь он повторяет слова своей матери!» Она вернулась к первоначальной теме.
– О наших родителях, – напомнила она.
– Ты думаешь, их связь не может повлиять на нас?
– В принципе – может. Но я думаю, что мы не должны обращать на это внимания.
– Тогда так мы и поступим, – решил он, поднимаясь. – Я должен идти, уже поздно.
На пороге он взял ее руку и поцеловал:
– Через четыре года мы поженимся. Тяжело ждать, но Платон говорит, что ожидание укрепит наш союз.
– Он так говорит? – удивилась Юлия.
– Я читаю между строк.
– Конечно. Мужчины умеют так делать, я часто замечаю это.
Ночь уже кончалась, когда Тит Лабиен, Квинт Цецилий Метелл Целер и Луций Юлий Цезарь явились в Государственный дом. Цезарь не ложился, но выглядел, как всегда, свежим. На консольном столике в глубине комнаты были расставлены кувшины с водой и слабым сладким вином, свежий хлеб, масло и отличный мед с горы Гимет.