Хотя он считался величайшим оратором в Риме, ростра не соответствовала его стилю – так, как отвечали ему куда более уютные подмостки сената или суда, и он, к несчастью, вполне сознавал это. Цветистая, откровенная, почти фиглярская манера Гортензия подходила к ростре куда больше. Цицерон не смог бы довести свое выступление до Гортензиевых масштабов. Он чувствовал бы себя неудобно. К тому же не было времени, чтобы блеснуть красноречием.
– Praetor urbanus, – крикнул Рулл Метеллу Целеру, – ты согласен с тем толкованием, которое старший консул дает действующему сейчас senatus consultum ultimum, относящемуся к восстанию в Этрурии и заговору в Риме?
– Нет, трибун, я не согласен, – убежденно ответил Целер.
– Почему?
– Я не согласен ни с чем, что препятствует плебейскому трибуну осуществлять свои права, данные ему народом Рима!
Когда Целер произнес это, сторонники Цезаря стали громко выражать свое одобрение.
– Значит, – продолжил Рулл, – ты считаешь, что senatus consultum ultimum, действующий в данный момент, не может запретить трибуну воспользоваться правом вето на этом собрании нынешним утром?
– Да, я так считаю! – крикнул Целер.
Поскольку волнение в толпе нарастало, Отон подошел ближе к Руллу и Метеллу Целеру.
– Марк Цицерон прав! – громко провозгласил он. – Марк Цицерон – величайший юрист наших дней!
– Марк Цицерон – говно! – ответил ему кто-то.
– Диктатор Говно! – завопил новый голос. – Диктатор Говно!
– Цицерон – говно! Цицерон – говно! Цицерон – говно!
– Тихо! Я призываю вас к порядку! – заорал Цицерон, начиная бояться толпы.
– Цицерон – говно, Цицерон – говно! Диктатор Говно!
– Тихо! Тихо!"
"– Порядок будет восстановлен, – ответил Рулл громогласно, – когда плебейским трибунам разрешат осуществлять свои права без вмешательства старшего консула! – Он прошел к краю ростры и посмотрел вниз, в колодец.