Он бежал так быстро, что Фавоний не поспевал за ним.
Катон ворвался в дом Бибула. Тот сидел в перистиле – один глаз устремлен на небо, другой косит на посетителей, Метелла Сципиона, Луция Агенобарба и Гая Пизона.
– Как ты посмел, Бибул?! – рявкнул Катон.
Все четверо как один повернулись к вошедшему, разинув рот.
– Что я «посмел»? – удивленно спросил Бибул.
– Убить Веттия!
– Что?!
– Цезарь послал в Лаутумию, чтобы привести Веттия на ростру, а тот уже мертвый. Задушен, Бибул! Зачем? Зачем ты это сделал? Я никогда не согласился бы на убийство, и ты знал, что я никогда не согласился бы на такое! Политическая интрига – это одно, особенно когда она нацелена на такую собаку, как Цезарь! Но убийство беззащитного – это достойно презрения!
Бибул слушал с таким видом, словно вот-вот лишится сознания.
– Катон, Катон! Неужели ты так плохо меня знаешь? Для чего мне убивать беднягу Веттия? Если я не убил Цезаря, зачем мне вообще убивать кого-либо?
Гнев в серых глазах погас.
– Так это не ты?
– Конечно не я. Я согласен с тобой. Всегда был и всегда буду. Убийство – это омерзительно.
Остальные трое постепенно отходили от шока. Метелл Сципион и Агенобарб собрались вокруг Катона и Бибула, а Гай Пизон откинулся в своем кресле и закрыл глаза.
– А Веттий действительно мертв? – спросил Метелл Сципион.
– Так сказали ликторы Цезаря. Я поверил им.
– Кто? – спросил Агенобарб. – Зачем?
Катон направился к столу, где стояли вино и несколько кубков, и налил себе.
– А я ведь и правда думал, что это ты, Марк Кальпурний, – сказал он и поднес кубок ко рту. – Извини. Я должен был знать, что это не ты.
– Мы знаем, что это не мы, – сказал Агенобарб. – Тогда кто?
– Наверняка Цезарь, – процедил Бибул.
– Для чего ему это? – спросил хмурый Метелл Сципион.
– Даже я не могу тебе этого сказать, Сципион, – ответил Бибул.
Тут его взгляд упал на Гая Пизона, единственного, кто продолжал сидеть. Ужас охватил его. Он шумно перевел дух.
– Пизон! – вдруг вскрикнул он. – Пизон, не может быть, чтобы это сделал ты!
Налитые кровью, глубоко сидящие глаза Гая Пизона презрительно блеснули.
– Бибул, не будь ребенком, – устало проговорил он.