— Так… Отчёт номер один по экспедиции к горному поясу, состоявшейся в первый год в новом мире с двести пятьдесят шестого по триста двадцать третий день… — Кукушкин нахмурился. — Нет, ну с днями — ещё ладно, других дат у нас нет… А что это за год в новом мире? Давай, ну его нафиг, пиши первый гэ в эн точка эм точка!
— Ладно! — и тут я понял, что хвалить меня сегодня не будут.
Видимо, все пряники уже кто-то упёр. Подозреваю, что Ольша. И для меня остался только кнут, который мне сейчас и демонстрируют.
— Так, а здесь всё по дням, да? — нахмурился Кукушкин, добежав глазами до конца первой страницы.
И попытался перевернуть лист, но… Не сумел, потому что тот в силу своей кривизны зацепился за другие.
— А… А ровнее листы можно сделать?!
— Иваныч, ну ты ваще это… Того! — сглотнув комок возмущения в горле, высказал ему я. — Что успели за день, то и сделали! Мы вообще-то эти листы у костра сушили! Конечно, они кривые! Их под прессом надо сушить, на ровной поверхности. Вот тогда прямыми будут!
— Ладно… — Кукушкин пробежал глазами второй лист отчёта, а затем сдвинул всю стопку на край стола и посмотрел на меня.
Он задумчиво постучал пальцами по столу. А потом рявкнул так, что я еле удержал сфинктеры нижней части тела от внезапного расслабления и неминуемого позора:
— Где моя бумага, Вано?!
Я ещё пару секунд хлопал глазами, не понимая, чего это он. А потом как догадался!.. Раз меня запугивают — значит, надо не терять момент.
Поэтому тоже рявкнул, громко и грозно:
— А где мой доступ к Большому Алтарю?! А?!
На крики примчался верный Ольша. И даже до Иванычева стола добежал. А потом увидел мой отчёт, издал какой-то душераздирающий писк… И застыл, как статуя.
— Да хоть два! Хоть сто доступов! — не снижая громкости, согласился Иваныч. — Бумагу давай! Много!..
— Много пока нету! Есть сто листов, и они сохнут! — не сдавался я.
Пока говорил, быстро залез в поясную сумку, вытащив из неё перо и глиняный пузырёк с чернилами. И презентовал этот роскошный дар мэру:
— Вот, Иваныч, держи… Только не кричи больше! Видишь? Чернила!
— И на чём я буду писать твоими чернилами?! — возмутился мэр. — На Ольше, блин?"
"Штатный подлиза тут же изобразил угодливое лицо. Видимо, чтобы выслужиться, он готов был стать даже ходячей записной книжкой. Ну или расписным молодцем, забитым временными тату.