Дальше вообще сплошное удовольствие, и кретин он был, никогда не говоря Дэйну, насколько тот для него ценен и дорог именно как друг. Сподобился наконец, и то хорошо. Темно-синие глаза подозрительно заблестели. Вот госпожа решила приласкать своего мужа, на которого сейчас смотрит весь зал. А Дэйн смотрит на него и — тля! — все же кроме дружеских чувств он испытывает к нему и другие. Но про них он напишет еще одно стихотворение и передаст как-нибудь хитро, как обычно.
Женщины похлопали, не так бурно, как медноволосому зайцу, но и не для них пелось.
А сейчас надо что-то спеть жене, уж больно тяжело на сердце, хотя и не виноват вроде. Песня, подобранная утром, сейчас не казалась уже подходящей. В голове крутились строчки нового стихотворения, но гнать экспромт? Прямо здесь и сейчас? Рискованно…
Спел ту, которую и собирался. Кэйтайрионе она очень нравилась.
А одно из сложившихся четверостиший записал на салфетке и положил своей жене на колени:
* * *По тому, с каким лицом Эйн протянул ей эту салфетку, девушка поняла, что там стихи.
После прочтения все вопросы отпали сразу. Сердце сжалось от слова ""родная"" — муж называл ее так, только когда думал, что она спит. Тогда он целовал ее в щеку и говорил: ""Спокойной ночи, родная!"" или, иногда: ""Прости меня, родная!"".
Теперь муж пытается раскрыть ей глаза, прямо хоть плачь, хоть смейся. Это какой-то заговор среди рабов. Сначала Рыжик со своей песней, теперь Эйнри со своими стихами.
Кэйт всхлипнула, но тут же постаралась взять себя в руки. Муж, обняв ее за ноги, положил голову на колени и потерся щекой. Потом вопросительно заглянул ей в глаза и спросил одними губами, беззвучно: ""Как ты, родная?"".
Что с ним сегодня? Почему он так поступает с ней?! Вспомнились их первые совместные вечера в этом доме.