Я видел, как на крейсере сверкали вспышки взрывов и летели обломки – от надстройки, от трубы, от кормового мостика, как рухнула мачта, как поднялось пламя над его носовыми башнями, а затем и над третьей, как он сам накренился на борт, теряя ход, а четвертая башня, кормовая нижняя, еще стреляла, а затем «Бирмингем» опрокинулся через правый борт и исчез под водой. Кажется, последние выстрелы по крейсеру, уже не имеющему возможности сопротивляться, сделал «Ришелье», уж очень сильные взрывы там были – хотя может быть, рвался боезапас.
Ну, а после, насколько можно было различить в бинокль, флагман Тиле прошел прямо по тому месту, где затонул «Бирмингем» – да, я с охотой подпишусь под любым свидетельством, что этот палач и садист Тиле и тут рубил спасавшихся винтами, ведь из всей команды крейсера, восьмисот с лишним человек, не выжил никто!
Мы убегали по курсу 40, а немцы нас догоняли, уже можно было различить их на горизонте невооруженным глазом! Три линкора и тяжелый крейсер против нас, плавучей керосинки почти без брони с несколькими пушечками зенитного калибра! Но смею заверить, на борту не было ни малейших признаков падения боевого духа, каждый готов был выполнить свой долг до конца! К тому же все помнили, как этот мерзавец Тиле поступил с экипажем сдавшейся «Айовы».
И наше британское упрямство было, хотя все понимали – сейчас расстреляют нас, как у стенки, и дальше пойдут.
И тогда кэптен Филипп приказал готовить к стрельбе торпедные аппараты. Да, мы были таким уникумом, что на авианосце два подводных торпедных аппарата остались еще с тех времен, когда «Фьюриез» числился линейным крейсером.
А сам командир на несколько минут оставил мостик – и вернулся уже в парадной форме со всеми наградами. А немцы приблизились еще, но отчего-то не стреляли. До них было уже, наверное, миль пять до головного, «Эйгена»; за ним, чуть правее, «Шарнхорст»; и еще позади – «Ришелье» и «Гнейзенау», а их авианосец мы так и не видели. Но «мессы» над нами крутились, причем не пара, а больше в облаках мелькали – наверное, ожидали, что мы будем выпускать торпедоносцы, единственный наш шанс.
Так ведь мало того, что истребители и зенитки трех линкоров, нам еще и развернуться надо было, ветер с северо-запада, а мы убегали на северо-восток, как я сказал, а надо было развернуться, чтобы носом против ветра или хотя бы с острых носовых углов, тогда лишь «барракуда» с торпедой могла с нашей палубы взлететь. Тут немцы дали первый залп – лег у нас перед носом.
