Так темен! Так жесток!
Я каменею в его руках, не могу оторваться, не могу перестать смотреть.
— Почему? — роняет он холодно, давит тоном и взглядом, — стыдишься?
— А ты как думаешь? — получается горько, безрадостно.
— Не надо, Алина, — отвечает Иван, — если кому из нас и стыдиться, то мне. Я на себя все возьму.
— Что — все? — я начинаю задыхаться от происходящего, от его близости, его тона жесткого, и своей глупой слабости, осознания, что не могу ему противостоять. Больше — не могу.
— Все это, — после долгой паузы отвечает Иван, а затем разворачивает меня лицом к себе, подхватывает под ягодицы и сажает на стиралку!
Ровно в ту самую позу, в которой брал меня в первый раз!
В одно движение буквально, так легко, играючи, стаскивает с меня халат, раздвигает ноги, прижимает к себе… И закрывает мои раскрытые в крике губы тяжеленной жесткой ладонью, перед тем, как сделать рывок вперед.
— Тебе не о чем переживать, — шепчет он, неистово стискивая меня, сводя с ума своими движениями, горячим телом, оглушающим напором, — не о чем… Я все… Возьму… На себя… И тебя… Тоже…
На этих чудовищных словах, смысл которых постичь сразу невозможно, я и отключаюсь от реальности, погружаюсь в привычный безумный морок, умираю в жестких руках своего персонального дьявола-искусителя, такого жестокого, такого сильного.
Он делает со мной все, что ему хочется, и никакого сопротивления больше не получает.
Потому что ничего человеческого во мне больше нет.
Когда через полчаса я выхожу из ванной, едва держась на подрагивающих ногах, Иван уже успевает переодеть Севу и готовит на кухне завтрак.
Я не могу на них смотреть. Ни на мужа, ни на Ивана. Не могу разговаривать. И есть не могу.
Быстро переодеваюсь и убегаю из квартиры, превратившейся в ловушку, на работу.
И там, все шесть уроков и три дополнительных часа с надомниками, приходящими в школу на индивидуальные занятия, старательно не думаю, что буду делать дальше.
Не думаю о словах Ивана.
Не вспоминаю, что он делал со мной.
Я словно отключаюсь от слишком пугающей, слишком сильно давящей на меня реальности, уплываю в какую-то параллель, где имеется только работа.
Я не знаю, что будет дальше.
Я не знаю, что значат слова Ивана, которые он шептал, пока терзал меня в ванной сегодня.
Зато я точно знаю, что будет уже сегодня вечером.
Сегодня вечером он опять придет ко мне в комнату.
И я не скажу ему «нет».
Не смогу просто.
Это ужас, это пропасть, у которой нет дна.
Это моя жизнь теперь.