Просто позволяю мужчине вести в нашем танце.
И теперь мне не страшно.
Потому что все взаимно.
Голова кружится, невероятная сладость и огонь поцелуя сводят с ума, и я не понимаю, каким образом мы оказываемся на улице, а затем на заднем сиденье машины, той самой, темной.
И водитель, Матвей, весело скалится в зеркало заднего вида.
Мимо, за окном машины, пролетают деревья и дома, фонари, и их отражение я вижу в глазах Ивана. Завораживающий ритм, безумный…
Сумочка падает между сиденьями, и Матвей подхватывает ее и кладет на пассажирское рядом с собой.
Кажется, оттуда высыпаются вещи, и летит вниз наспех сунутый еще на танцполе телефон…
Кажется, он звонит…
Не воспринимаю этот источник шума никак, он для меня — фон.
А в центре — только Иван. Его руки на талии, его сдержанная яростная жажда в глазах. И огни фонарей — ритмом, появляются и пропадают…
— Ты Миру знаешь? — доносится до меня сквозь толщу ваты, окружающей нас двоих, удивленный голос Матвея.
С трудом реагирую на свое имя, поворачиваюсь, смотрю на удивленного Матвея. Он держит в руках мой звонящий телефон. А экране — улыбающаяся фотография Миры.
— Подруга… — пожимаю я плечами.
— А сейчас она где? — Матвей щурится, словно охотник, выцеливающий дичь.
— Дома… Наверно… — я удивляюсь, но как-то мало. Не хватает у меня сейчас сил на удивление. Не до того совершенно.
— А ты…
— Серый! — сдержанно рявкает Иван, не отводя от меня взгляда, — потом!
И такой тон у него, что Матвей, который почему-то Серый, замолкает послушно.
А Иван тянет ко мне тяжелую большую ладонь и проводит пальцами по щеке и губам. Замираю, подчиняясь.
И покорно подаюсь вперед, когда пальцы с моих губ скользят на шею, а затем властно обхватывают за затылок.
И тянут вперед.
Его поцелуи, горячие, жесткие, собственнические.
Иван молчит, просто целует, просто дает понять, что принял мое решение. И хочет, чтоб я тоже приняла его.
Подъезд, лифт, дверь квартиры — все это проносится миом. Все это — фоном.
В центре — только мы вдвоем.
И в этот раз — на равных.
Он все такой же властный. И все такой же жесткий. Но что-то поменялось между нами.
Не стоит больше призрак моего бывшего мужа, нет недоговоренности.
Иван не стал другим, и его ошибки остались при нем.
Как и моя слабость — при мне.
Но есть вещи, которые можно простить.
И я прощаю.