Поэтому со временем она и правда удалилась в ванную, где с мрачным удовольствием пела «Душе моей неведом страх»[273], «Пребудь со мной, Господь» и песенку шута из «Двенадцатой ночи», ту, где «счастье хрупко», а «юность – рвущийся товар»[274]. Потом взвинченная Уинифред ее из ванной выставила, и тогда Стефани быстро помылась, стараясь на себя не смотреть. Не высохнув как следует, покрасневшая, с чуть вьющимися от влаги волосами, медленно побрела в свою комнату. Там села на кровать и стала ждать, когда уже можно будет одеваться.
Комната, и раньше пустоватая, казалась обобранной догола. Ее книги, вещицы с каминной полки, пуфик, прикроватная тумбочка были увезены в новый дом. В гардеробе висело только старое, изношенное, отвергнутое. Чтобы хоть чем-то себя занять, она еще с утра ободрала постель и сложила белье тут же. На нем теперь сидела, тихая, не узнавая место, которое нельзя покинуть, ведь его больше нет.
Стефани завидовала Фредерике: та вечно чего-то хотела. Фредерика уже поживилась тут, утащила к себе гобеленовую подушку, низкий столик на модных железных ножках, репродукцию «Весны» Боттичелли.
Постучав, вошла Уинифред. Под халатом на ней был новый корсет из лоснистой синтетики.
– Ну, как ты? Тебе как будто нехорошо?
– Ничего.
Уинифред оглядела комнату:
– Пустовато стало. Мы тут, может быть, кабинет сделаем. Для него… Он так ужасно себя ведет… ты прости меня…
– Ты не виновата. Этого следовало ожидать, конечно.
– Сегодня твой день. А он хочет все испортить.
Стефани увидела, что мать тихо плачет.
– Я хотела, чтобы у тебя была настоящая свадьба… чтобы вся семья…
– Так и будет.
Они смотрели друг на друга с одинаковым видом безнадежного долготерпения.
Тут ворвалась Фредерика: желтый поплин, волосы подвязаны длинной каштановой лентой.
– Шевелись, сестрица! Александр уже идет через поле. Весь, с ног до головы, в жемчужно-сером, и еще цилиндр – великолепие! А ты тут в исподнем восседаешь.