– Милая моя девочка, я хочу только, чтобы через десять лет ты помнила это: мою графику, моего истекающего Марсия, моего Гиацинта в сиянье спелой юности. Ты из тех, кому нужно такое помнить. Выпей еще вина. Сейчас ты не знаешь цены этому, но потом все вспомнится, вспомнится ясно… а я уже буду в могиле или в старческом маразме.
– Что вы за глупости говорите.
– Ты сегодня уже сказала это слово – серебряным голосом, в защиту благой идеи. Так не лги же сейчас. Как ты думаешь, сколько мне лет?
– Понятия не имею.
– Но я старый?
– Только по сравнению со мной.
– Ну что ж, пусть так… – Он присел к ней на край кресла, скользнул ей рукой в вырез майки и стал пощипывать грудь. – Но хоть не настолько старый, чтобы внушать отвращение?
– Нет, – отвечала Фредерика, хоть в ту минуту он и его щипки отвращали ее изрядно.
– Но до Александра мне далеко?
– Я его люблю всю свою жизнь. Или почти. Вы же знаете.
– Представь себе, не знаю. Знаю зато о других его… увлечениях.
– Это несерьезно.
– Ты говоришь с пугающей уверенностью.
Фредерика начала было говорить, что уж она-то знает, что серьезно у него будет с ней, когда придет время, когда она покажет себя… чего пока не случилось, конечно, но… Тут она замолчала, почуяв опасность. Потом заговорила о том, что он очень серьезно относится к пьесе, и опять оборвала себя: показалось, что она предает Александра, открывает его уязвимую сторону, что было нелепо, поскольку Кроу, вероятно, лучше ее знал, что значит пьеса для Александра.
– Нет, я некультурная, и просвещать меня бесполезно. Я только литературу знаю лучше, чем большинство девочек в моем возрасте.
– Что же ты знаешь, расскажи?"
"– Я хорошо знаю «Федру», «Мизантропа», «Ночной полет», «Гамлета», «Бурю», «Потерянный рай», Китса, и «Грозовой перевал», и «Кубла-хана», и некоторые стихи Гёте… Потом еще «Тонио Крёгера» Томаса Манна и «Из жизни одного бездельника» Эйхендорфа.
Кроу просунул руку ей под юбку и сильно щипнул там острыми ногтями.