Она мрачно подумала об Эде и Готленде…
– …И еще «Любовника леди Чаттерли» и остального Лоуренса, что нам отец навязывал. Но должна сказать вам, – добавила она, сердито глядя на кровь, прыщущую из сплетений Марсиевых мышц, – что это никак не помогает понять вашу культуру, по крайней мере, то, что вы мне все время показываете.
– Как твердые яблочки, – сказал Кроу, – и маленькие мягкие икринки. Ты премилое существо, смесь твердости и мягкости, и ты узнаешь, конечно, что «Энеида», и «Буря», и «Федра», и «Тонио Крёгер» неразрывно связаны с моими «картинками».
– Я бы хотела поехать с Александром.
– Тебе будут не слишком рады.
– Я к этому привыкла.
– Надеешься получить, что хочешь?
– Не знаю. Но суть не в этом.
– Я восхищаюсь твоей целеустремленностью.
– Это все, что у меня есть.
– Не совсем. Еще есть яблочки, икринки и минимальный культурный базис. Но думаю, что, достигнув желаемого, ты поймешь, что желала чего-то другого. Вон там в уборной есть расческа и зеркало. А я потрусил исполнять твое повеление.
Дженни была счастлива. Лодж поздравлял ее, Александр был внимателен, а Уилки приятно игрив. Она думала не о Томасе, а о символах его существования: вот входная дверь, вот немытая тарелка с кроликом Питером, вот дневной свет на закрытых легких шторах.
Александр сказал, что у него другие планы. Кроу ответил, что планы могут подождать. Дженни отмахнулась: пускай! Из ее голоса совсем пропали резкие нотки, звучавшие в последнее время. Александр быстро обнял ее, и его окружило беззаботное тепло, которое не исчезло и когда Кроу вернулся со взвинченной Фредерикой.