— Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет, — затянул вдруг Гордеев. — Живи ещё хоть четверть века — всё будет так. Исхода нет…
Я бросила растерянный взгляд на Айболита, но он лишь пожал плечами и, закрыв за собой дверь, оставил нас с Гордеевым наедине.
— …Умрёшь — начнёшь опять сначала, и повториться всё, как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь[8]…
Он повторял это снова и снова. Раз за разом. На десятый, а то и пятнадцатый, я не выдержала:
— Ты серьёзно думаешь, что я хоть на секунду тебе поверила?
Он замолчал посреди фразы… но тут же продолжил:
— …Бессмысленный и тусклый свет…
Это походило на издевательство.
— Игнат, перестань! Мне твоей тибетской настойки вот так хватило! — чиркнула я пальцем по шее. — Больше не поведусь, даже не надейся!
И он вдруг рассмеялся. Сел, скрестив ноги по-турецки, досадливо подёргал пристёгнутой к кровати рукой. Рукава рубашки закатаны до локтей, ворот расстёгнут до середины груди, шея и виски влажно отсвечивают испариной.
— Ох уж эта настойка! — наконец просмеялся он. — Хочешь поговорить об этом?
Голос его был непривычно хриплым и низким, словно звучал из самой груди. И это завораживало. Как и, совсем уж неожиданно, притягивали взгляд его босые, по-мужски красивые ступни.
— Нет, не хочу!
— Хо-о-о-чешь, — хитро сощурился он. — Как и напиться тогда хотела. Сама. Да-да-да, девочка моя, сама хотела… — Речь слегка несвязанная и неповоротлив язык. Голова так и норовит клюнуть носом. — Иди сюда, — похлопал свободной рукой по кровати. — Иди, не бойся. Не съем. Хотя… Не обещаю. Может и съём. Или хотя бы покусаю, это точно.
А я смотрела на него в полной растерянности и не понимала — это всё по правде, или просто очередная глубокомысленная воспиталочка?
— Ну давай, Славка! Кончай ломаться, хочешь ведь.
— Да пошёл ты! — вспыхнула я и выскочила из комнаты. И уже через мгновенье услышала оттуда безразличное:
— Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет…"
"Входная дверь номера оказалась заперта снаружи. Я растерянно сползла по ней на корточки.