И не устояла. Дотронулась. Робко. Едва-едва, самыми кончиками пальцев, но Игнат, тут же напрягся.
— Больно? — мой голос превратился вдруг в шёпот. Происходящее было таким трепетным, что даже дышать стало страшно.
— Нет. Нервные окончания повреждены, поэтому из ощущений в основном только тупое онемение. Где-то сильнее, где-то слабее.
— И сейчас? — повела по спине ладонью, обмирая от разительного контраста: жуткого внешнего вида и, на самом-то деле, тёплой, живой плоти.
— Щекотно.
Я улыбнулась. Щекотно — значит, живой.
— Расскажешь, что случилось?
Он затянул с ответом, словно решая — а надо ли?
— Поняла. — Убрала я руку. — Не моё дело, ясно.
— Да нет, просто смотря о чём спрашиваешь. Основная часть — это памятка из Чечни. Вместо законного дембеля — почти три года в плену. С девяносто восьмого по середину нулевого. Там пытали — секли цепями. И это ещё мягко, могли и руки-ноги наживую пообрубать и собакам скормить. Бывало там и такое, насмотрелся.
"— Ничего себе. Прям как в кино. А что за информация такая ценная?
— Не могу разглашать.
— Мм, — слегка сконфуженно кинула я. — Понятно. Но ты и им ничего так и не рассказал? За все три года пыток?
— А я просто не мог, представляешь? Я, перед тем как к ним попасть, угодил под артобстрел, и у меня случилось посттравматическое вымещение памяти.
— Повезло.
— Думаешь?
— Уверена. Если бы ты рассказал, что им нужно, тебя бы просто убили, разве нет? А так — у тебя был шанс, и ты им воспользовался.
— Так и есть. Хорошо, что понимаешь.
Ещё бы я не понимала. Мой папуля тоже когда-то служил в Чечне, и, хотя вернулся жив-здоров и чётко в дембель, но много чего рассказывал.
— А те два ты когда вспомнил?
— А, это уже значительно позже. Годы спустя. И то не сам — один доктор Айболит помог.
Я улыбнулась. Его умение вплетать тонкие шутки в тяжёлые разговоры приятно щекотало чувства. Всё казалось и серьёзно, и легко одновременно, и располагало к ещё большей близости. А может, и настойка виновата. Бутылка-то почти пуста.