— Разве он не мог сам принести их сюда?
— Он заберет их позже, когда кончатся яблоки. Эскиль удивлено уставился на нее, и она пояснила:
— Терье просто… как называют того человека, который выполняет все совершенно точно, не внося никаких изменений?
— Педант. Это все равно что болезнь.
— Да. Это верно. Иногда мне кажется, что Терье болен. Он ужасно боится, что кто-то внесет беспорядок в его жизнь. И если он положил яблоки для просушки, то они должны быть выбраны все до единого, слева направо, по мере их готовности.
Но Эскиля вовсе не рассмешила такая пунктуальность.
— Это просто насилие над собой, — серьезно произнес он. — Терье самому себе осложняет жизнь.
— Да, это на него похоже. Однажды он сказал — и после этого мне стало жаль его: «Кто станет оплакивать меня, когда я умру, Сольвейг?»
— Понимаю. Он видит свои заблуждения, но не в силах отделаться от них.
— Да. Но в тот раз я была в ярости и отчаянии.
— Ты правильно ответила ему, — утешил ее Эскиль. — Когда человек говорит всякие гадости, ему не следует ждать похвалы. Но давай лучше поговорим о цветах… Какие чудесные весенние цветы ты расставила повсюду в моей комнате!
Она улыбнулась, и он почувствовал, что в ней скрыто столько веселья.
— Это не я их поставила. Мне не хотелось говорить тебе об этом вчера, потому что я опасалась, как бы у тебя снова не начался жар, но тебя навещали почти каждый день, пока ты болел.
— Неужели?
Она громко рассмеялась. Но без всякой злобы. Весело и дружелюбно.
— Девушки, Ингер-Лизе и Мари, приходили и спрашивали о твоем самочувствии и приносили тебе цветы. Это так необычно, что кто-то приходит сюда, в эту греховную нору, как называют усадьбу местные жители.
К своему неудовольствию он покраснел и отвернулся.
— Ты слишком долго пробыл в тюрьме, — мягко произнесла она. — Думаешь, я не понимаю?
Хуже всего было, что она была права. Да, у нее были причины для такого понимания, ведь она была вдовой куда дольше, чем он сидел в тюрьме.
— Сколько тебе лет? — грубовато брякнул он.
— Тридцать два. А тебе?
— Двадцать один.
Оба замолчали.