И поручил Карташеву, заместителю Канареева, исполняющему его обязанности во время пребывания Викентия Зиновьевича в САСШ, разузнать об Овсинском, после чего решил организовать нашу совместную встречу. Судьба нередко подбрасывает нам некие подсказки, которые мы за суетой чаще всего не замечаем. Одновременное прибытие писем от этих людей я посчитал именно подсказкой.
Доклад Карташев представил через неделю. И должен сказать, что после его прочтения я очень заинтересовался Иваном Овсинским. Дело в том, что он написал мне из киевской тюрьмы — был арестован по «Закону о чрезвычайном противодействии антигосударственной деятельности» как член организации, внесенной в список террористических.
И хотя война у нас вроде как была закончена, то есть прекратилось и действие сего закона, но следствие по отдельным делам арестованных в соответствии с ним еще велось. Насколько я знал, таково было негласное распоряжение МВД. Тем арестованным, которые состояли в организации, но не засветились в подготовке и осуществлении терактов либо антигосударственных выступлений, ничего особенно не грозило.
Однако наверху посчитали полезным подержать их в тюрьме, дабы получше запомнили, каково оно там бывает. Даже для тех, кто уже подвергался тюремному заключению, этот новый опыт должен был стать более показательным. Потому что если раньше к «политическим» отношение было лучше, чем к уголовным, причем как среди осужденных, так и среди полицейских, после принятия закона все изменилось кардинальным образом. Режим содержания «политических» стал жестче, а ежели оным не повезло очутиться среди уголовников… В общем, Овсинскому в тюрьме явно приходилось несладко.
Несмотря на это, в его письме не было ни единого намека на просьбу поспособствовать изменениям в его судьбе. Это был вопль человека, отчаянно болеющего душой за дело. Такому человеку отказать — себя не уважать!
Так что, когда изрядно похудевший Иван Евгеньевич вышел-таки за ворота тюрьмы, его встретил предупредительный молодой человек и со всем уважением препроводил в авто, которое доставило его на вокзал, где ему уже был куплен билет в поезд Киев — Санкт-Петербург.
Миклашевский также явился в назначенное время. И спустя всего сутки у меня в кабинете оказались два человека, один из которых был одет в роскошную бобровую шубу, а второй — в поношенное пальто, пропитанное вонью тюремной камеры. Но вот взгляд у этих на вид совершенно разных людей был одинаков. В нем светились воля, уверенность в собственной правоте и… надежда.
