— Та-ак, — произнес он со значением. — Насмешки строить будем? Шутки шутить? Я тоже знаю хорошую шутку: запру кое-кого в одну камеру с буйными… или лучше с чахоточными?… Говори, стерва, фамилию как есть! — рявкнул он и грянул кулаком по барьеру так, что баба подпрыгнула.
— Как на духу, ваше благородие, — зачастила она плаксиво. — Баранина я. Пелагея Питиримовна Баранина, в Подколокольном проживаю, в кухарках я, ваше благородие, а муж мой столяр, а пашпорт дома, можно принесть…
— Молчать! — махнул на нее рукой полицейский и заскрипел пером, пуча глаза и отдуваясь.
Следующей была Катенька.
— Коровкина, — объявила она неуверенным голосом.
По лицу штаб-ротмистра заходили бугры и пятна.
— В карцер хотим? — осведомился он неожиданно кротко.
— Мой пашпорт в ридикюле, — тихо произнесла великая княжна, — только его у меня отняли…
Тут же появился отнятый ридикюль, и документ, извлеченный из его мелких недр, был изучен и придирчиво сличен с оригиналом.
Екатерина Константиновна видела, как он извлек из ящика письменного стола черную кожаную папку, достал из нее какой-то листок и быстро пробежал его глазами. «Случайность! — крикнул кто-то внутри нее, завравшись с первых же слов.
Но умом — искушенным в логике умом ученицы лучших преподавателей — она поняла сразу: попалась. Теперь уже попалась всерьез.
И точно: по мановению пальца штаб-ротмистра перед ним, грохоча шашками и пуча глаза, предстали два дюжих полицейских. Тем же пальцем ротмистр указал на Катеньку:
— Особо опасная. В одиннадцатый нумер ее, в одиночную.
Катеньку увели. Она не сопротивлялась, не видя в том смысла.
Что ж. Если разоблачена — недолго ждать гостей. В чине жандармского полковника, никак не ниже.
Новая камера оказалась тесным и спартанским, но, если чуть привыкнуть, где-то даже миленьким помещением.