В чувство его привел голос, явно принадлежавший пожилому мужчине:
– Что вы тут устроили?
Адалина напряглась.
Тристан вытащил руку из-под платья, поправил подол платья и обхватил за талию так крепко, словно собирался защищать ее от незнакомца ценой своей жизни. Он прервал поцелуй и прижал ее голову к своему плечу, чтобы она спрятала лицо. Он ощущал ее прерывистое тяжелое дыхание на коже и с трудом сдерживался, чтобы не закатить глаза от удовольствия.
– Кто вы такие, бесстыдники? – возмутился старик, и Тристан смерил его надменным взглядом.
Тристан пошевелил пальцами руки, лежавшей на спине Адалины, чтобы мужчина увидел перстни с драгоценными камнями.
– У тебя со зрением плохо, дедуля? Не видишь, с кем говоришь? – Его голос сочился ядом.
Мужчина прищурился и сделал один шаг вперед. На его лице проступило понимание, которое резко сменилось испугом.
– Принц Тристан? Простите мою грубость, я вас не признал. Прошу, не наказывайте меня. – Он со страхом таращился то на лицо Тристана, то на девушку, сидящую у него на коленях.
Тристан крепче обнял Адалину, чье учащенное сердцебиение он слышал так же отчетливо, как и свое собственное. Она провела рукой по его шее и зарылась пальцами в волосы. Губами скользнула по скуле и, приблизившись к уху, едва слышно шепнула:
– Прогони его. – А потом уткнулась лицом в изгиб шеи и стала целовать его так медленно и упоительно, что мысли Тристана спутались.
– Убирайся, старик, пока я добрый! – выплюнул он с презрением, а затем, давая понять, что разговор окончен, ослабил завязки на вороте Адалины, демонстративно оголив ее плечо, и начал самозабвенно облизывать гладкую, непозволительно сладкую кожу."
"Даже в тусклом свете луны было видно, как старик побагровел от стыда. Он с грохотом выронил стул, суетливо откланялся и выбежал из комнаты.
Адалина немедленно подняла голову. Ее плечи и грудь учащенно вздымались, пока она отчаянно пыталась выровнять дыхание. Тристан аккуратно, стараясь не касаться ее кожи, поправил плечико платья и заправил за ухо выбившиеся из косы пряди. Его губы покалывало от поцелуев, и он изо всех сил противился желанию снова впиться в ее губы. Уж слишком хороша была чертовка. Теперь он знал наверняка, что маленькой Адалины больше нет.