– И что мне теперь делать? Я не желаю, чтобы ее имя упоминалось в нашей постели. Но я не знаю, что делать с той черной дырой, куда провалилась моя вера в тебя.
Руки Александра упорно обнимали ее.
– Верь, – сказал он. – Я все исправлю.
Она тихо вздохнула:
– Но ты… трогал ее?
Он перестал ее ласкать.
– Таня, пожалуйста, прости меня. – Александр подавленно вздохнул. – Да… – Он не позволил ее вздрогнувшему телу отвернуться от него. – Посмотри на меня, я здесь… – шептал он, слабея от стыда. – Не отворачивайся.
Текли часы в темноте.
И в ней, сквозь нее, под ней лился поток тяжелых слов и бушевали признания. Все иссякло, все было в их постели, все было сказано и прочувствовано.
Татьяна наблюдала за лицом Александра, когда он говорил с ней, наблюдала, ища правду, ища смысл. Она слушала его, положив на него руки, спрашивая его снова и снова, касаясь его, когда он снова и снова отвечал ей. Она прижалась щекой к его груди, когда он с ней говорил, чтобы слушать его голос через его сердце.
Но правда была безжалостна. Совершенно необдуманно, не взвешивая последствий, он планировал, говорил, садился, приносил выпить, флиртовал с другой женщиной, все прекрасно осознавая, прекрасно чувствуя, неделя за неделей, словно и не был женат. Он ждал и шел в машину с другой женщиной, не забыв снять пиджак, но оставив обручальное кольцо.
Она лежала, ошеломленная и окаменевшая, и смотрела на него в темноте, гадая, в самом ли деле это непоправимо, а если не так, то почему это ощущается таким непоправимым… а Александр стоял на коленях в конце кровати и целовал ее ноги и шептал: «Пожалуйста, Таня, пожалуйста, прости меня…»
«Как ты мог подпустить ее, Шура? Как ты мог ее подпустить?»
Он повернулся к ней израненной спиной.