Перед сном она позвонила домой и пятнадцать минут болтала как ни в чем не бывало, одним ухом слушая мужа, а другим – окрестные шорохи. Вранье всегда давалось ей с трудом, но что она поистине талантливо умела изображать, так это беззаботность. Сергей ничего не заподозрил.
Они никогда не обсуждали его работу по телефону. Но по приподнятому тону мужа, по его разговорчивости Маша поняла, что все идет хорошо. Выдыхать было рано: расследование еще не закончено, и до его окончания Илюшин мог успеть тысячу раз выкинуть какой-нибудь фортель.
Поклявшись мужу напоследок, что она будет чрезвычайно осторожна с печкой, Маша нажала отбой.
Сидеть, вцепившись в ружье, было глупо. Маша заварила улун и попыталась работать, но переводы всегда требовали от нее полной концентрации; сосредоточиться, частью сознания прислушиваясь к звукам за окном, не удалось, и тогда она наугад достала одну из хозяйских книг. Это оказался Фейхтвангер. Маша, вздохнув, принялась читать о несчастьях, выпавших на долю безобразной герцогини.
Она не заметила, как заснула.
Никто не будил ее. Даже Цыган не издал ни звука, и Маша проспала на неудобном диване всю ночь, подложив под голову вместо подушки томик Фейхтвангера. Несмотря на это, проснулась она бодрая как никогда. Щека хранила отпечаток переплета.
Маша покормила куриц, выпустила их на прогулку и вытащила поилку на траву. В разговоре с мужем она расхвалила это чудо конструкторской мысли, умолчав о том, какую ошибку совершила в самый первый раз, когда стала чистить поилку прямо в курятнике.
– Ах, Арбат, мой Арбат, – пропела Маша и выплеснула воду под яблоню. – Ты моё призвание!
В вольере закудахтали курицы.
– Куры – вот мое призвание!
Она поднялась и увидела Ксению.
Девочка стояла в двух шагах, молча глядя на нее.
– Ксенька, привет! – радостно сказала Маша. – Я не слышала, как ты вошла. Ты перемещаешься бесшумно, как индейский вождь.
Ее осенила новая мысль, и она уже хотела предложить построить вигвам возле бани, как вдруг девочка заплакала. Маша опешила. Ксения не могла плакать, как обычные дети, это было невозможно! И все-таки она плакала, низко опустив голову, и светло-русые косички вздрагивали у лица.