Но, с другой стороны, какой выбор у него оставался?
Нет! Какого хрена? Он до такого не опустится ни под каким предлогом. Может, его и выгнали, как дворнягу, но Давид себе цену знал. Как знал и то, кто он есть и что из себя представляет. И это, в общем-то, объясняло и почему он ушёл, и почему не вернётся сам, по доброй воле, даже если будет зубы сводить от желания пойти к ней, переступив через свою гордость.
Тут либо она поймёт, что попутала берега, и всё как-то наладится, либо нет, и всё закончится, толком не начавшись.
Коньяк ушёл в желудок, как дождь в сухую землю. Стакан опустел, а легче не стало. Можно было подлить, но шевелиться не хотелось. Из Давида будто выкачали последние силы. Он ощущал себя на все свои годы, хотя обычно все обстояло с точностью до наоборот. А тут ещё нога, как на грех, начала ныть. Что объяснялось серыми затянувшими небо тучами.
Долго он так просидел. Наступил вечер. Сумерки растушевали контуры комнаты, стёрли углы… И за исключением молотящего в жесть отлива дождя да грома, в комнате было тихо.
— Бэлла! Ты что-то хотела?
Она замерла, стоя к нему спиной, с рукой зажатой на дверной ручке.
— Эм-м-м…
На языке Давида крутились десятки… нет, сотни наводящих вопросов. Но вся его мужицкая суть противилась тому, чтобы произнести вслух хоть один. Возможно, кто-то бы сказал, что он ведёт себя недостойно, как обидчивый пацан, но… Дело ведь не в этом. Дело в уважении. Ему важно было, чтобы Бэлла поняла, с чего не стоит начинать отношения. Как нельзя ни с ним, ни с любым другим, хоть на грош уважающим себя, мужчиной.
"— Я повела себя резко.
— Да, так и было.
Гройсман не собирался ей упрощать жизнь. Но и усложнять не собирался тоже. Просто им нужно было всё прояснить. Не откладывая на потом. Потому что дай только время — и обида пустит глубокие корни, которые, может, поначалу будут и не заметны, но потом, при случае, напомнят о себе в самый неподходящий момент.
— Мне стоило проявить больше сдержанности.
— Это точно.
Бэлла обернулась.