– Ну, как… Не то чтобы некрасивой. – Красный на секунду задумался. – Как бы лучше сказать… Лицо особенно не изменилось, по-прежнему красивое. Если не знать, какой она была в семнадцать лет, ничего особенного и не заметишь. Но я-то со школьных лет ее знал! И насколько очаровательна она была раньше, на всю жизнь запомнил! Вот только там, в Хамамацу, Белая уже была другой…
Красный слегка поморщился, будто вспоминая увиденное.
– Если честно, я тогда смотрел на нее с болью в сердце. Вся та энергия, что в юности била из нее фонтаном, куда-то пропала.
Над сигаретой в пепельнице поднималась струйка дыма. Чуть помолчав, Красный продолжал:
– А ведь накануне ей всего тридцать исполнилось. До старости – как до Луны! На встречу со мной она оделась как-то совсем уж скромно. Волосы узлом на затылке, косметики почти никакой. Впрочем, пускай, как угодно. Это все – внешнее, мелочи. Главное – то сияние, что она когда-то излучала, уже погасло.
Красный взял с края пепельницы сигарету, глубоко затянулся и прикрыл глаза.
– После ее смерти у меня в душе осталась очень глубокая рана. Дыра, которая никак не затянется.
Кабинет затопило молчанием. Жестким и напряженным.
– Ты помнишь пьесу, которую она часто играла? – спросил Цкуру. – Ференц Лист, «Le Mal du Pays». Совсем коротенькая.
Немного подумав, Красный покачал головой.
– Нет, такой не припомню. Помню только Шумана. Что-то известное из «Детских сцен». «Грезы», кажется… Это часто играла. А вот Листа – увы. А что?
– Да нет, ничего. Так, экскурсия в прошлое… – сказал Цкуру и бросил взгляд на часы. – Ладно. Столько времени у тебя отнял. Уж извини. Я рад, что мы поговорили.
Красный, не меняя позы, удивленно воззрился на Цкуру.
– Торопишься, что ли? – спросил он.
– Нисколько.
– Ну так давай еще поболтаем!
– Можно.