У меня-то времени хоть отбавляй…
Красный помолчал, будто взвешивая слова на языке. И наконец спросил:
– А ведь я тебе больше не нравлюсь, верно?
Цкуру на несколько секунд онемел. Как от неожиданности вопроса, так и от того, что питать к Красному симпатию или антипатию отчего-то казалось ему неправильным.
– Да как тебе сказать, – произнес он, осторожно подбирая слова. – Само собой, когда нам было по семнадцать, я относился к тебе иначе. Но это вовсе не значит, что…
Красный нетерпеливо махнул рукой.
"– Да брось ты! Не стоит деликатничать. Не старайся разглядеть во мне что-нибудь симпатичное. Сегодня я не нравлюсь никому на свете. И сам себе никак понравиться не могу. А ведь когда-то у меня было несколько прекрасных друзей, включая тебя. Но я их всех потерял. Точно так же, как Белая растеряла свою энергию… Но как бы там ни было, прошлого не вернуть. Распакованные товары обмену не подлежат. Остается жить с тем, что есть.
Сказав так, Красный опустил руку на колено и нервно, неритмично постучал по нему пальцами.
– Мой отец очень долго преподавал в универе и в итоге приобрел одну вредную профессиональную привычку. Даже дома с родными он разговаривал менторским тоном, будто лекцию читал, глядя на людей сверху вниз. Я это с детства терпеть не мог. А потом вырос – и стал замечать, что сам веду себя точно так же…
Его пальцы продолжали танцевать на колене.
– Все эти годы я думал о том, как страшно мы с тобой поступили.
– Что уж там, – сказал Цкуру. – Прошлого все равно не исправить.
Красный помолчал, глубоко о чем-то задумавшись. А потом сказал:
– Послушай, Цкуру… У меня к тебе просьба.
– Какая?
– Мне нужно, чтоб ты меня выслушал. Я хочу рассказать тебе то, о чем не говорил еще никому на свете.
Совершенно не представляя, к чему это все, Цкуру кивнул.
– Как я уже говорил, – продолжал Красный, – до вуза я не подозревал, что ученый из меня никакой.