Не то, чтоб я сравниваю.
Наоборот, с появлением в моей жизни Вити «Три звезды» в голову не приходит смотреть на сторону.
Нет времени и возможности.
Даже бывший муж, еще семь лет назад, уже после моего тесного общения с Витей, по-хозяйски положивший руку мне на попу в вестибюле гостиницы, где мы жили между рейсами, получил жесткий отпор. И больше не пробовал.
Пальцы добираются до острых лучей звезды между лопаток. Я знаю, когда он ее наколол. В отличие от тех, кто на груди.
Эта звезда – афганское наследие. Память о том восемнадцатилетнем парне, попавшем в жернова никому не нужной войны.
Потому что тот парень мечтал поступить в физтех. Не поступил с первого раза, пошел служить.
А, когда вернулся…
Все уже было по-другому.
А он сам, с трудом получив ветеранские корочки, оказался никому не нужен.
Витя рассказывал, как постоял над могилой матери… И пошел, куда глаза глядят. И пришел туда, где приютили, где сказали доброе слово.
Да так там и остался.
Я плакала, когда слушала.
А он… Он просто обнял, бормоча что-то про глупости и про то, что больше рассказывать не будет ничего, потому что некоторое глупые лисички плачут.
А я все не могла остановиться, не могла. Представляла себе его, молодого и уже столько повидавшего…
И так жалко его было. Так жалко! Не этого, сегодняшнего, сделавшего себя таким, что и жалеть-то не получалось.
Нет, того мальчика. Одинокого и никому не нужного.
Я плакала до тех пор, пока Вите, наконец, не надоело, и он не начал меня утешать самым проверенным, самым правильным способом из всех возможных.
На этом, собственно, экскурс в историю завершился, и больше он ни о чем особенно не рассказывал.
- Ну чего ты застыла там, лисичка, - бормочет он неожиданно, когда я замираю пальцами на одном из острых концов звезды, - продолжай. Мне нравится.
Я забираюсь ему на спину и начинаю разминать затекшие мышцы. Так, как ему нравится, как он любит.
Он кряхтит довольно.
Потом нашаривает меня рукой и стаскивает с себя, опрокидывая на спину.
И наваливаясь сверху.
- Лисичка, ты чего там так долго сидела в ванной?
Он мурлычет, мягко тискает. Пока еще мягко. Я знаю, как обманчивы его вроде бы пустяшные прикосновения. Как быстро они могут перестать быть пустяшными.
- Да так… - я смеюсь, отвожу взгляд, а потом неожиданно признаюсь, - мне сегодня руководство прозрачно намекнуло, что на пенсию пора. На землю. – Дополнение получается неожиданно с дрожью обиды.