Какое дело Цезарю до трудностей диктатора с его подручными? У Рима больше никогда не будет диктатора! Но Цезарь все ждал, надеясь, что рано или поздно Сулла перейдет к делу. Он чувствовал, что все эти посторонние разговоры были просто способом испытать его терпение, а возможно, и помучить.
– Твоя мать не знает этого, и ты тоже, но я не приказывал убивать тебя, – заговорил диктатор.
Цезарь удивленно посмотрел на Суллу:
– Не приказывал? Но некий Луций Корнелий Фагита говорил Рии совсем другое! Он ушел с тремя талантами из денег моей матери – якобы за то, что пощадил меня, когда я был болен.
– Я запомню его имя, и твоей матери вернут деньги, – сказал Сулла, явно рассерженный, – но дело не в этом. Дело в том, что я вообще не приказывал тебя убивать! Я приказал доставить тебя ко мне живым, чтобы задать те вопросы, которые я сейчас задавал.
– А после этого убить меня.
– Сначала я так и собирался поступить.
– Но потом ты дал слово, что не убьешь меня.
– Полагаю, ты не изменил свое решение относительно развода с дочерью Цинны.
– Нет. Я никогда не разведусь с ней.
– Это ставит Рим перед трудной проблемой. Я не могу приказать убить тебя, ты не хочешь быть фламином Юпитера, ты не разведешься с дочерью Цинны, потому что она – способ избавиться от жреческих обязанностей. И не трудись пускаться в высокопарные рассуждения о чести, этике, принципах!
И вдруг его обезображенное болезнью лицо стало таким невероятно старым… Губы втянулись внутрь беззубого рта, потом зашлепали, словно что-то обсуждали сами с собою.
– Твоя мать рассказала тебе о том, что здесь произошло?
– Только то, что ты пощадил меня. Ты же ее знаешь.
– Аврелия – необыкновенная. Ей нужно было родиться мужчиной.
Самая обаятельная в мире улыбка озарила лицо Цезаря.
– Ты все время это говоришь! Должен признаться, я рад, что она – женщина.
– Я тоже, я тоже! Если бы она была мужчиной, мне пришлось бы приглядывать за своими лаврами. – Сулла хлопнул себя по бедрам и наклонился вперед. – Итак, мой дорогой Цезарь, ты продолжаешь оставаться проблемой для всех жреческих коллегий. Что нам с тобой делать?
– Освободи меня от фламината, Луций Корнелий. Больше ты ничего не сможешь для меня сделать, разве что убить меня, а это будет означать нарушение данного тобою слова. Я не верю, что ты нарушишь его.