Конечно, некоторые посмеивались, но то был добрый смех, который был призван ободрить его. Однако он принял это за издевательство. Юному сенатору хотелось как можно незаметнее прокрасться в самый дальний, темный угол. Но он не проронил ни единой слезинки.
Когда после заседания – довольно скучного – Цезарь вернулся домой, он увидел мать, ждущую его в атрии. Это на нее не похоже. Она всегда занята и редко покидает свой кабинет надолго в течение дня. Но сегодня Аврелия терпеливо ждала сына, не имея представления о том, с чего начать разговор о предмете, который она совсем не хотела обсуждать.
– Цезарь! – окликнула мать и снова замолчала.
С тех пор как он надел тогу мужчины, она взяла за правило обращаться к нему по когномену, в основном потому, что Гаем Юлием она звала своего покойного мужа, – другого Гая Юлия для Аврелии не существовало.
Цезарь остановился, удивленно подняв брови:
– Да, мама?
– Сядь. Я хочу поговорить с тобой.
Он сел, глядя на нее так, словно заранее знал, что ничего важного она сказать не может.
– Цезарь, что произошло на Востоке? – смело спросила она.
Любопытство сменилось изумлением.
– Я исполнил свой долг, завоевал гражданский венок и угодил Сулле, – сказал он.
Ее красивый рот вытянулся в тонкую линию.
– Не увиливай, тебе это не идет.
– Я не увиливаю.
– Но и не говоришь того, что я хотела знать!
Он отдалился, взгляд стал холодным.
– Я не могу сказать тебе то, чего не знаю.
– Ты можешь сказать мне больше, чем сказал.
– О чем?
– О неприятности.
– О какой неприятности?
– Неприятности, которую я вижу в каждом твоем движении, в каждом взгляде, в каждой отговорке.
– Нет никакой неприятности.
– Я этому не верю.
Он поднялся, чтобы уйти, хлопнув себя по бедрам:
– Я тут ничего не могу поделать, мама. Никакой неприятности нет.
– Сядь!
Он снова сел, тихо вздохнув.
– Цезарь, я все равно узнаю. Но мне хотелось бы, чтобы я узнала об этом от тебя, а не от других.