В записке говорилось: «Цезарь, больше нет необходимости разъезжать на муле. Я разрешаю тебе ездить на этом животном. Но он не вполне идеален. Посмотри на его копыта».
Когда Цезарь посмотрел, он рассмеялся. Копыта жеребца были раздвоенными, немного похожими на коровьи.
Луций Декумий поежился:
– Избавься от него. Я не хочу его видеть.
– Наоборот, – возразил Цезарь, вытирая выступившие от смеха слезы, – я не смогу много ездить на нем, его нельзя подковать. Но этот Двупалый будет носить меня на полях сражений, которые мне предстоят! А между этими приключениями он будет покрывать моих кобыл в Бовиллах.
Мать сразу же заметила в нем перемену и удивлялась, почему он печален. Ведь все сложилось для него так удачно! Он вернулся с гражданским венком, в сообщениях его очень хвалили. Он даже смог порадовать ее – вопреки опасениям кошелек его не опустел. Царь Никомед дал ему золото, и его доля в трофеях после битвы при Митилене была увеличена благодаря гражданскому венку.
– Я не понимаю, – сказал Гай Матий, сидевший в саду на дне светового колодца, обхватив руками колени и глядя на Цезаря, устроившегося рядом с ним на земле. – Ты жалуешься, что твоя честь опорочена, а между тем возвращаешься от старика-царя с мешком золота. Как это понять?
От кого-либо другого Цезарь не потерпел бы такого вопроса. Но Гай Матий был друг детства. Цезарь сидел грустный.
– Если обвинение касается вифинского золота, то оно несправедливо.
– Да, понимаю, – вздохнул Гай Матий. – Ты знаешь, Павлин, я рад, что мне не надо быть сенатором или магистратом. Намного лучше быть обычным всадником tribuni aerarii.