— Это еще что за имя? Грек, что ли?
Но потом Цицерон перевернулся на спину и приподнялся на локтях.
— Подожди… Не выдвигался ли недавно в трибуны человек с таким именем?
— Это он и есть, — закивал я. — И он здесь.
— Но если его избрали трибуном, почему он не в Риме? Он вступает в должность через три месяца.
— Он сказал, что хочет поговорить с тобой.
— Длинный путь для того, чтобы просто поболтать. Что мы о нем знаем?
— Ничего.
— Может, он явился, чтобы меня убить?
— Возможно — с ним приехал гладиатор.
— Это не внушает доверия. — Цицерон снова лег и, подумав, сказал: — Что ж, какая разница? Я в любом случае все равно что мертв.
Он прятался в своей комнате так долго, что, когда я отворил дверь, дневной свет ослепил его, и Цицерон поднял руку, прикрывая глаза. С затекшими конечностями, бледный, полуголодный, со взлохмаченными седыми волосами и бородой, мой хозяин походил на мертвеца, только что восставшего из могилы. И вряд ли стоило удивляться тому, что, когда он вошел в комнату, поддерживаемый моей рукой, Милон его не узнал.
— Да, очень хорошо, молодой человек, довольно, — остановил он нашего гостя. — Я понял: ты рад меня видеть! Иди сюда.
С этими словами Цицерон шагнул вперед, раскинув руки, и они обнялись."
"В дальнейшем моего хозяина немало упрекали за дружбу с Милоном. И не напрасно: молодой трибун был упрямым, вспыльчивым и безрассудным. Однако порой эти свойства ценнее благоразумия, спокойствия и осторожности — а тогда были как раз такие времена.