Планций отсутствовал — он уехал вглубь страны, в Тавриану, чтобы разбирать дела в местных судах, — и поэтому за столом сидели только мы трое. Спутник Милона, мирмиллон[84] по имени Биррия, обедал на кухне: даже такой добродушный человек, как Цицерон, известный тем, что время от времени мирился с присутствием актера на своих обедах, отказывался есть вместе с гладиатором. Мы возлегли в саду, внутри шатра из тонкой сети, защищавшего нас от насекомых, и в следующие несколько часов узнали кое-что о Милоне и о том, почему он проделал нелегкий путь в семь сотен миль.
По его словам, он происходил из благородной, но небогатой семьи. Его усыновил дед с материнской стороны, и все равно денег не хватало, так что ему пришлось зарабатывать на жизнь, возглавляя гладиаторскую школу в Кампании и поставляя бойцов для похоронных игр в Риме. («Неудивительно, что мы никогда о нем не слышали», — заметил мне позже Цицерон.) Милон часто приезжал в город по делам, и, как заявил он, ужасался насилию и запугиваниям, творимым Клодием.
— То, что я собираюсь сказать, должно храниться в строжайшей тайне, — сказал он, искоса взглянув на меня. — Об этом не должен знать никто, кроме нас троих.
— А кому я расскажу? — возразил Цицерон.
— Очень хорошо, — ответил наш новый знакомый.
Затем он сообщил, что предложил Помпею передать в его распоряжение сотню пар отлично подготовленных бойцов, чтобы отбить срединные улицы Рима и положить конец владычеству Клодия над законодательным собранием. Взамен Милон просил Помпея дать ему денег на покрытие расходов и поддержать его на трибунских выборах.
— Ты же понимаешь, я не мог сделать всего этого как обычный гражданин — меня бы казнили, — объяснил он. — Я сказал, что мне нужна неприкосновенность должностного лица.
Цицерон внимательно смотрел на Милона, едва прикасаясь к еде.
— И что ответил Помпей? — спросил он.
— Сперва он от меня отмахнулся. Сказал, что подумает. Но потом возникло дело с царевичем Армении, когда люди Клодия убили Папирия. Ты об этом знаешь?
— Да, мы кое-что слышали.